Петр Семилетов


УГОДНИКИ


К маю коренной киевлянин Сергей Тимофеевич Чашкин перебрался на квартиру к сыну своему Михаилу, который жил с женой Людмилой и сыном-студентом, Павликом. Был у старика частный дом на Мичурина, прилепившийся под крутым склоном горы. Соседние участки давно выкупили неимущие люди и принялись возводить терема да обносить их крепостными стенами. Окружили, зажали они усадьбу Чашкина. Начали поступать предложения. Продай да продай. Держался Чашкин до последнего и наконец уступил.

Прощался с домом так. Постоял немного перед калиткой, затем подошел, проверил, хорошо ли заперта. И уехал в грузовике вместе с вещами. А дом остался в глубине сада, сиренью укрываясь, и затих присевшим, испуганным щенком. Яблони возле него цвели в последний раз. Летом их освежует ковшом и раздавит гусеницами ревущий стальной зверь бульдозер. И будут щепки с зеленью.

Михаилу Чашкину под пятьдесят, торговал на рынке товаром из третьих рук. Были у него паяльники, кабели, пульты управления, чуть ли не покрытые мхом игровые приставки, в коробках стояли битые диски. Обитали Чашкины в белокаменной гостинке на Лукьяше.

Отцовы вещи отвезли в сарай к приятелю Михаила – у того приятеля был сарай вроде пещеры Али Бабы по наполнению, а архитектурой подобный церкви – с виду невелик, но изнутри вместительный. При себе же Сергей Тимофеевич оставил только самые нужные вещи, вроде трофейной опасной бритвы да пузатого будильника.

Жильцы гостинки этот будильник сразу приняли в штыки. Зеленоватый, круглый, с плоской кнопочкой сверху, механизм наполнял пространство отчаянным лязгом, будто отмеряя время, оставшееся до Апокалипсиса. Ночью он щадил уши и переходил к навязчивому цокоту.

– Бать, – сказал Михаил отцу на другое утро после переезда, – Зачем тебе этот будильник? В доме ведь есть часы! Полно часов и в комнате и на кухне.

– Я только в этом звонок будильника слышу. Что мне твои китайские?

Звонок раздавался в семь утра. Сергей Тимофеевич вставал, умывался холодной водой и делал зарядку с гантелями. В майке и семейных трусах, стоял он посреди комнаты и упражнялся. Сухонький такой старичок, невысокий, ладный – как полководец Суворов в условиях современного быта.

– Вы что, газет не выписываете? – спросил Сергей Тимофеевич, когда оказалось, что заняться ему после зарядки нечем.

– Да мы иногда покупаем, – ответила Людмила. Она была оплывшая со сна, как сливочное масло в жару. А через щеку – темная залежь. Разговор происходил на кухне, заставленной вчерашней посудой. Это вроде как новоселье для старика справляли. Уважили.

– Надо подписаться, – указал Сергей Тимофеевич, – Жалко, что я свою подписку сюда не перевел, а прекратил заранее, когда дом продавал. Сегодня же надо пойти на почту!

– Хорошо, мы пойдем.

– Я скажу вам, какие газеты.

К завтраку дедушка выставил на стол банку варенья из крыжовника. Лицо Михаила заиграло радостью:

– Наш! Самосадовский!

– Будто впервые видишь.

Видел Михаил отцовский крыжовник нечасто. В детстве, когда осенью зрели ягоды, Сергей Тимофеевич наполнял ими стаканы, записывал количество стаканов и пересыпал затем в миски, чтобы заготавливать. Сыну же давал горсть переспевших, едва не гнилых, да прибавлял:

– Иди-иди, там еще под кустами пособирай!

Еще год назад, на своем дне рождения, старик вот так же выставил на стол банку и наделял всех по ложечке. А сейчас Михаил суетится:

– Дай-ка откроем. Павлик, налетай – варенье!

– Не хочу.

– Э, ты такого не пробовал!

– Как же.

Павлик хмурый, нудный, не такой плотный, как отец, но выше. Сидит, ковыряет в одной ноздре, потом в другой и потирает указательным пальцем о большой. Важное дело.

– Вот бы хлеб "Паляныцю" сюда, – говорит Михаил, – помнишь, был такой?

– Помню.

– Его не выпекают уже, нужна мука высшего сорта, а нету такой.

Внимание деда поглощено Павликом. Наконец Сергей Тимофеевич замечает:

– Ты б еще под микроскопом.

Павлик глаза вскидывает, хочет ответить и осекается, быстро глянув на родителей. Смотрит в сторону:

– Ладно.

Через пару дней будильник утром не зазвонил. Михаил удивляется:

– А ведь какой мощный был, а? Покойника мог поднять! Теперь таких не делают. Вот что значит качество, а бать!

Сергей Тимофеевич спокойно достал отверточку и стал чинить своего старого друга. Обнаружил, что не хватает детальки. Молча оделся, вышел. Из окна было видно, как Сергей Тимофеевич бродит по заброшенному детскому садику, ищет в грязном песке, внимательно разглядывает бетонную беседку. На беседке нарисованы синие волны, что прямо по небу идут вместе с белыми лентами. И цветы там белые, но не ромашки, и бабочки громадные – бабочки-улыбахи. Стоит Буратино в полосатом колпачке, красной курточке, ключик над головой поднял. Ползет улитка, лысая и желтая. Крокодил дует в пищалку-фитюльку, она раскладывается вперед. Облупилась местами краска, но никто не решается зарисовать или худое слово написать поперек.

Затем Сергей Тимофеевич вернулся:

– Нашел пружинку.

По вечерам смотрели телевизор. Опять же, уважили старость, переключали на те каналы, что старику надобны. А он с одной политической передачи скакал на другую и бросал злобные слова в мелькающие за стеклом лица. В квартире Сергей Тимофеевич носил старорежимный костюм из штанов и пиджака. От них несло вечным холодом и сыростью, и едва уловимым запахом книги, размокшей в талом снегу.

Прошла неделя. Старик как сыр в масле катался. Кормили его хорошо, сглаживали острые углы, разорялись на газеты – сам Сергей Тимофеевич себе не покупал, а ходил к ларьку, глядел, чего ему надо и передавал запросы семье. А те уж раскатывались.

Как-то вечером подходит дедушка к Людмиле с ножничками, протягивает ей и показывает руку:

– Можешь остричь? Не умею на правой.

– А как вы раньше это делали? – спросила Люда и умолкла, как тогда Павлик за столом. Партизан сболтнул лишнего. Сергей Тимофеевич вздохнул:

– И тогда, и сейчас не умею, потому и прошу. Ничего, больше не буду.

Взяла Людмила ножницы, а ногти у Сергей Тимофеевича были здоровые и круглые, на толстых крепких пальцах, так не подходящих его маленькому телу. Михаил, слушая на кухне издаваемые ножницами щелчки, вдруг припомнил, как отец свободно давил пальцами свежие орехи. А еще у них на Мичурина был проржавевший турник – и Сергей Тимофеевич, еще не старый тогда, без заминки подтягивался пятьдесят раз.

Потом Людмила сказала мужу:

– В следующий раз он меня попросит на ногах ему обрезать.

Михаил развел руками. У него было настроение как у мертвого дрозда. Днем повстречал бывшего по гостинке соседа, Демидова. Как получилось? Михаил и Демидов работали на одном заводе, потом Михаил в торговлю ушел, а Демидов остался на предприятии, которое вроде бы загибалось, но внезапно пошло в гору и даже снабдило Демидова новой квартирой. И теперь у Михаила голодная зависть ныла в душе. Хотелось вернуться в прошлое и свернуть не туда.

А то еще покупатель один появился, с лошадиным лицом и головой как яйцо, долгими седыми волосами обрамленной, наверху же ее была всепобеждающая лысина. На прошлой неделе он купил у Михаила паяльник. И тут приходит, возвращает, говорит:

– Не работает!

Михаил щупает – паяльник липкий, спрашивает:

– Что вы с ним делали?

– В задницу себе засовывал, что еще? Радикальный способ лечения геморроя – выгревание. Так вот, я его в розетку втыкаю, а он не греет.

– Заберите обратно! – Михаил обиделся, бросил прибор на прилавок, полез за платком.

– Нет, это вы заберите! – человек затряс своим лошадиным лицом, затыкал указательным пальцем, – Вы мне продали неработающую вещь!

– Я все свои товары проверяю! – Михаил теперь нюхал руки.

Дело кончилось тем, что он вернул покупателю деньги, а паяльник, обернув кульком, выбросил в ближайшую урну. Однако на другой день яйцеголовый вернулся и хотел приобрести "компьютерный диск", но Михаил отказал и нарвался на страшные крики.

– Посторожите, – обратился он к продавцу рядом и покинул место, чтобы переждать в отдалении, но скандалист последовал за ним, хватая прохожих за рукава и показывая на Михаила:

– Вот этот человек, посмотрите! Нарушает права потребителя. Так, пойдемте, будете понятыми. Срочно к дирекции рынка!

Михаил насилу отвязался. И вот несколько дней длился перерыв, но Михиал был на взводе и постоянно ждал, что яйцеголовый придет опять. Домашним о случившемся не поведал.

Взамен костюму Сергею Тимофеевичу купили новый спортивный, производства большой страны Китай. Старик скривил лицо, пощупал, растянул, примерил, сказал:

– Ну разве зарядку делать.

И костюм до сна не снимал. А когда Михаил спросил:

– Ну что, нравится?

Тот ответил:

– Да я забыл переодеться.

И так забывал все дни. Младшие Чашкины будто вошли во вкус к жизни, стали, что говорится, любить ее во всех проявлениях. Роняет Сергей Тимофеевич в тарелку свою вставную челюсть – смеются. Сидит по полчаса в туалете, когда всем на работу нужно – заботливо делают лишний крюк в аптеку за слабительным, но старик отвергает помощь:

– Сами виноваты – выписали мне интересные газеты.

Год за годом Павлик оклеивал дверь в комнату плакатами из журналов, с любимыми его музыкальными группами. Возвращается из института и обнаруживает дверь девственно чистой, да еще пахнущей краской на всю квартиру. Пришел Михаил с рынка и похвалил содеянное:

– А что, как-то даже светлее стало! Верно я говорю, Павлик?

– Верно, – не разжимая губ, буркнул студент.

Днем Сергей Тимофеевич стал исчезать загадочно. Подозревали, что он ходит в парк Шевченко играть в шахматы на деньги, пока Павлик не увидел, как дед выходит из зала игровых автоматов неподалеку. Поскольку пенсию Сергей Тимофеевич никому не давал, стало ясно, откуда у него оборотный капитал. Но всё чаще он стал просить денег у сына.

А по вечерам начались телефонные звонки романтического свойства. Это Сергей Тимофеевич каждую неделю давал объявление в газету знакомств. И семейство ужинало под бодрое воркование в трубку:

– А что вам, досмОтрите старичка!

Или:

– Ну дачка это тоже хорошо. Я был в Пятихатках в семьдесят восьмом. А какой сад? Нет, живу один.

Младшие Чашкины переглядывались.

Выдался однако и спокойный вечер. Сели ужинать – Павлик в кухне, остальные на письменном столе в комнате. Михаил, чего ранее за ним не случалось, сунул нос в газету, важно зачитывал вслух оттуда. Потом донеслось после паузы:

– Вот эт да!

И молчок.

– Что? – сказала Людмила.

– Да вот, – Михаил развернул страницы на рекламе нового автомобиля. И напролом спросил:

– А что, не купить ли нам эту машинку?

Людмила глянула на него, а Сергей Тимофеевич вытер рот, встал и ушел на кухню. Супруги остались, ждали, пока Михаил не позвал:

– Бать!

Старик отозвался:

– Денег моих хотите?

Явился в комнату, крепкий – хоть сейчас на турник. Покрутил в воздухе рукой, растопырив пальцы:

– Думаете я не вижу? Я вас насквозь вижу, какие вы гниды.

– О! – вырвалось у Людмилы нечто удивленное.

– Только о себе и думаете. Сейчас, – исчез в коридоре, пошуршал там, вернулся с папкой, достал оттуда пачку бумаг, показал их веером – чертежи, распечатки, цветная карта какого-то городского района. Протянул Михаилу, тот принялся рассматривать, не понимая. Держа перед собой лист с трехмерным изображением церкви, спросил:

– Зачем это?

– Да вот церковь как видите строю! А рядом с ней меня похоронят, я уже договорился.

Михаил заморгал. Люда по-медвежьи протянула:

– Зачем?

– Ииии, – старик сделал вид, будто стучит ей костяшками пальцев по голове, – Мне лет сколько? Богу хочу угодить.



Киев, 12-14 апреля 2009