# Возвышение Коли Ноликова

Петр Владимирович Семилетов

Петр Семилетов


ВОЗВЫШЕНИЕ КОЛИ НОЛИКОВА


роман


ГЛАВА I, СИТЦЕВО


1


Реки в городе Ситцево нет. Вернее, была, но потом распалась на цепь озер – Синее, Белое и Венгерку. Почему Венгерка, может пояснить Иван Иванович Рогожкин, местный краевед о семидесяти лет. Днем он ходит по городу с рюкзаком и магнитофоном, собирает предания о старине, а ночью садится за письменный стол и пишет, пишет, пишет, обмакивая чугунную перьевую ручку в хрустальную чернильницу, наполненную фиолетовым.

Этим летом, в июне, получив очередную пенсию, Рогожкин достал из-под кровати заветную банку от варенья и вытряс из нее помятые купюры. С прошлой осени откладывал. Узловатыми, с коричневым крапом руками пересчитал, перемусолил и аккуратно сунул пачкой в кошелек. Тот принял и не крякнул, только припух. А ведь и не скажешь, что в таком может лежать целых двести тугриков.

Взял Рогожкин свой рюкзак, повесил на ремень через плечо магнитофон – старую желтую "Весну", прихватил белую пластмассовую собачку на колесиках и веревочке, да дверь прихлопнул. А жил Иван Иванович в частном доме на Садовой. Там старое пожарное депо рядом, высится над садами обзорная башня. В ней сидит пожарник и смотрит в подзорную трубу.

Рогожкин пошел улицей, чуть пригнувшись и волоча за собой игрушку. Она тихо тарахтела, подскакивала на камешках. От Садовой свернул на Козью, и мимо выгона, огороженного утлым забором, добрался до площади, носящей название Красные Щечки. Здесь были: заплеванный семечковой шелухой автовокзал, рыжее здание почты, похожее на церковь и, между будкой сапожника и одноэтажным жилым домой – анатомическая мастерская. Ее-то дверь и отворил Рогожкин.

Внутри громко тикал круглый зеленый будильник, тяжелый, стальной. Он был на письменном столе вместе с хромированным, отставившим из бока ручку, арифмометром и кипой бумаг. За столом отгораживался вчерашней газетой Евгений Ноликов, мастер. Рогожкин посмотрел на обклеенные цветными плакатами стены. Плакаты изображали людей в разрезе, нервную систему, строение головного мозга и тому подобное. Пахло лекарствами. Рогожкин в кулак откашлялся. Газета зашуршала, показались уставшие глаза, одутловатое бледное лицо.

– Иван Иванович! Наконец собрались? – Ноликов встал из-за стола, спортивно подошел к Рогожкину. Тот отпустил веревочку собачки и протянул Ноликову руку.

– Что делать будем? – спросил Ноликов.

– На что денег хватит. У меня только двести.

– Давайте посмотрим.

Ноликов вынул из кармана связку ключей, отпер металлическую дверь в стене. Оттуда повалил пар. Ноликов дал посетителю ватник.

– А вы сами? – спросил Иван Иванович.

– А я уже привык, не замечаю.


2


Евгений Николаевич вернулся домой часам к шести. Жил он в доме об одном этаже, с чердаком, по улице Балетной, номер шестнадцать. С балетом улица не имела никакой связи, просто при переименовании бывшего Быдлогонного переулка в улицу имени Дениса Балетного, выдающегося деятеля науки, была допущена досадная описка. Так улица Балетного стала Балетной.

Ноликов вошел во двор и сказал собаке:

– Тссс.

Кудлатый пес, выбежавший было из конуры, замер, цепь его черкнула по асфальту и затихла. Ноликов поморщился. Прошел на крыльцо, открыл дверь с отлично смазанными машинным маслом петлями. В широком коридоре принялся переобуваться – одевать сношенные, унылого вида тапки. Он старался распределить вес тела так, чтобы половицы не скрипели. Сын спит – у него чуткий сон.

В коридор вышла жена, Люба, сказала:

– Боря пришел, ждет тебя, денег хочет одолжить.

Боря – это младший брат Евгения Николаевича. У него тоже мастерская, только по реставрации денег. Клиентов к нему обращается мало, вот человек и перебивается с хлеба на воду, случайными заработками. То дровишек кому напилит, то ныряет в яму с нечистотами за ценной, оброненной туда вещью. На все руки мастер.

Евгений ответил жене:

– Я Рогожкину новые уши приделал, он заплатил мне сто пятьдесят.

– Неплохо.

– Так что, дать ему?

Под "ним" разумел брата.

– Да, – кивнула Люба.

Евгений следом за женой вошел в главную комнату – залу. Тут принимали гостей, тут пили с ними чай за круглым, крытым вышитой скатертью столом. На стенах висели фотографии отцов и дедов, матерей и бабушек. Невесть как за обои держались часы в виде домика, с кукушкой. Две гири – тяжелые длинные шишки – свисали с них на цепях. Одна цепь короче.

Из раскрытого окошка слышалось пение садовых птиц. На старом диване сидел Борис и с пеною сока по краям рта грыз зеленое и кислое, до судорог, яблоко. Это его Люба угостила.

– Женя! – стал тянуть руку, чтобы пожать. Евгений протянул свою. Жуя, Борис сразу приступил к делу:

– Понимаешь, ты можешь одолжить мне хотя бы пятьдесят тугриков на неопределенный срок?

Евгений отодвинул стул, сел за стол, медленно полез в нагрудный карман рубахи, за бумажником.

– Мне сегодня как раз заплатили за работу, дали сотню. Рогожкин уши себе менял. Ты сам знаешь, нам до пятнадцатого – кстати приходи, ждем – надо Колю собрать в дорогу, а это меня бьет копеечкой под дых. Сегодня у нас первое. Если до десятого сможешь отдать, даю пятьдесят.

– До десятого я никак не могу отдать.

Евгений сделал грустное лицо и промолчал. Борис догрыз яблоко и посмотрел на кочерыжку. Там темнели семечки. На целый сад хватит, если приложить к этому руку. И пришла в голову идея обогащения. Надо эти семечки сохранить и посадить куда-нибудь в землю. Вырастут саженцы. Он их выкопает и продаст. Но сколько же времени придется ждать? Год, полтора?

Встал Боря из-за стола, сухо попрощался с братом и Любой, пошел к себе домой. Нес кочерыжку с внутренним значением. Решил посадить семечки во дворе. Жил Боря там же, где и работал. Деревянный домик на улице Коловоротной, вход в комнаты с одной стороны улицы, а в мастерскую с другой. Да и мастерская была на самом деле переоборудованным сараем. Для реставрации денег много места не нужно. Есть закуток – вот и ладненько.

Пришел домой, там жена, Надя. Боря, еще когда был холостой, хотел, чтоб жену Надей звали. Так и вышло.

Надя сидела на стуле, подложив под себя шелковую красную подушку, и вязала старушечий чепчик. Ей заказывали, она вязала. Бывало, давали ей нитки. Тогда работа стоила меньше. Надя предпочитала сама покупать нитки, так можно было урвать лишний рупь. Когда Боря появился в комнате, Надя спросила:

– Ну что, дали?

– Не дали.

– Твой брат, знаешь, жмот.

– Знаю, – опустил глаза Боря.

– Ну и что нам делать?

– Не знаю.

Помолчали. Фарфоровая кошка глядела со шкафа зелеными глазами. Надя накинула пару петель, отложила вязание.

– А этот их гонобобель, будущий лауреат, спит?

– Коля спит. Копит силы перед поездкой. А я вот что надумал, Надя. Что, ежели нам заняться саженцами?


3


– Давай будем потише, – Люба тронула руку мужа. Тот посмотрел на жену:

– Да.

И отправил в рот насаженный на вилку маринованный грибок. Зажевал. За столом висел дух принятия пищи. Вилки елозили по тарелкам, челюсти двигались, рюмки тонко позванивали. Гостей было немного. Только все свои, человек восемь. Боря – без супруги, она дома осталась, чувствовала себя неважно. На месте Коли за столом – три пустые тарелки, одна в одной. И на верхней крестом положены столовые приборы. Подле – недопитый стакан лимонаду.

– А во сколько у него поезд? – в который раз спросила тетя Фифа. Никто не знал, кому именно она приходится родней.

– В полночь. Как раз успеет еще три часа поспать, – ответила Люба.

– Я хочу тост! – сказал нагрузившийся уже Евгений Ноликов.

Встал Денис Иванович Запечный, рыжий, конопатый человек с гусарскими усами, довольно уже пожилой, но сохранивший молодецкий дух. Запечный был вхож в литературные круги. Именно он распознал в Коле будущего писателя. Запечный поднял только что наполненную рюмку водки, посмотрел сквозь нее на люстру, затем окинул взглядом гостей:

– Сегодня нам и грустно, и радостно. Грустно потому, что Николай покидает отчий дом, а значит и нас с вами, и вместо живого общения с ним, нам придется довольствоваться письмами и редкими – да, редкими, молодость, что поделать – телефонными звонками! Мы не знаем, что ждет его там, в столице, каким ребром повернется к Николаю судьба. Но вместе с тем наши сердца переполняет искренняя радость за то, что он, подобно ракете, вырывается из притяжения планеты под названием Ситцево – и по неумолимой траектории движется в Княжие Бары, где вступит в схватку с тамошней литературной братией, приобретет много друзей, еще более – врагов, и наконец победит их всех, потому что меч его таланта выкован, закален и отточен. Буду говорить совершенно прямо – мне, ветерану литературного труда, нравится, как пишет Николай. Да. Возьмем последний его роман, "И будет буря". Как богата палитра Николая при описании страданий главного героя! "Виски Джона будто сжались тисками". "Боль обручем сдавила его голову". "Ледяные пальцы страха

сжали его горло, он закричал". А как поэтичен и вместе с тем конкретен Николай в описаниях природы. "В небе засияла семицветная радуга". Точнее нельзя написать, просто нельзя! Николай работал пока в жанре жесткой научной фантастики. Что же, он достиг на этом поприще немалых успехов. Остается лишь пожелать Николаю открыть для нас жанр фантастики сказочной, героической!

И опрокинул рюмку. Все принялись чокаться, встречаясь глазами.

– Спасибо, спасибо вам, Денис Иванович, – сказал Евгений, – Если бы не ваша духовная поддержка, Николай пошел бы совсем другим путем. Вы помогли нашему сыну найти себя, свое призвание.

– Не будем преувеличивать, – Запечный уставился в тарелку. Продолжили есть. Запечный вел себя громче других, но иногда стихал, углублялся в себя. Он был давним другом семьи, кажется, даже отдаленным родственником Любы. Впервые тягу юного Коли к литературе он заприметил, когда мальчику было пять лет. Запечный подарил ему детскую книжку, где картинок было больше, чем текста. Книжку с греческим мифом про Тесея и Минотавра. Когда Денис Иванович пришел к Ноликовым в другой раз, Коля атаковал его со спины, боднув шапкой Минотавра, которую сам смастерил. Коля набил на квадратную досточку два длинных гвоздя – рога, просверлил в дереве дырочки и продел в них резинку, чтобы цеплять шапку за подбородок. Бодая, Коля нутром прогнусил:

– Муууу.

Денис Иванович тогда через силу посмеялся, а родители Коли грозили сыну пальцем – изобретатель!

Это именно Запечный придумал послать Колю в столицу. Здесь, говорил, болото, а надо покорять мир. Талант Коли – билет в полнокровную жизнь. У Запечного было много знакомых там, в Княжих Барах. Он писал туда о Коле, рассказывал об этом ситцевском самородке. "И кто его так писать научил?!", – вопрошал Запечный и сам же отвечал, что-де бывает, в условиях совершенного покоя мысли рождается бунтарь, способный потрясти основы. Много чего писал Запечный своим столичным друзьям-редакторам и сочинителям.


4


Например вот что:


"Милейший Георгий, здравствуйте! Приношу глубочайшее извинение, не смог ответить раньше, сарай обвалился, надо было чинить. Быт, а что делать? Как говорил Чернышевский...

Книгу Ваших стихов получил, покорнейше благодарю! Сам прочитал и в здешних кругах (выделяю курсивом) продекламировал вслух. Овации! Овации! Все Вас так хвалят...

Я даже знаю одну барышню, она завсегда носит с собой томик Ваших стихов и кавалеров себе выбирает исключительно по признаку, знакомы ли они с Вашим творчеством. Так я, хе-хе, возможно, нашел свою будущую половинку, но это, как говорится, все еще вилами по воде писано! Конечно же, приглашу Вас на свадьбу!

Вы спрашиваете, как тот орех у меня во дворе, плодоносит? Отвечаю – еще нет, ведь сейчас лето! Но как только наступит осень, я непременно вышлю вам мешочек грецких орешков, которых вы так любите!

Теперь о Николае Ноликове... Он подает всё большие надежды. Недавно принес мне рассказ "Прыжок в черный космос", в котором удачно переплелись острая динамическая фантастика и романтическая, я бы даже сказал любовная, лирика. Герой рассказа, отважный косморазведчик, обнаруживает на терпящем бедствие спасательном модуле загадочную девушку, у которой нет мозга... Герой приводит девушку на Землю, в свой дом. Она остается жить с его престарелыми (как будто я молод, хе-хе!) родителями, водит ее в театр, и тут в ней просыпается мысль! Николай специально переписал для Вас это произведение, я кладу его в конверт. Прочтите и скажите нам свое веское мнение. Рубите, как говорится, сплеча! Порой острое слово критики служит резцом.

На этом разрешите попрощаться, примите мои уверения в почтении и проч., проч.. Иду на променад!

Искренне Ваш, Денис Иванович"


Или вот еще:


"Матвей здорово! Я знаю, тебе нужна конкретика, так слушай. Есть у меня тут малой на примете, пишет ладно, и главное – нет у него того гонору, что у ваших, столичных. Без всякой претензии на шедевры он тем не менее их выдает один за другим. Его зовут Николаем Ноликовым. Он уже начал рассылать свои рассказы по разным издательствам и в одном обещают его напечатать. Я тебе отдам этого малого со всеми потрохами, делай из него мэтра. Он двужильный, может писать помногу. У него два дела в жизни – спать и сочинять фантастику. В прозе берет примеры с того, что твое издательство печатает. Пишет точно такое же. Так хорошо же своего человека иметь, а не сидеть на переводном барахле (извини за резкость). Я выслал тебе примеры отдельной бандеролью. Ты обрати внимание, знаешь ведь, у меня нюх.

Денис"


5


Третий этаж, последний. В комнату скверным лицом сияет луна. Снаружи и фонарей не нужно. Храп путешествует по квартире. Ему нет преград. Свободно ходит через дверь и стену. Отражаясь от потолка, бьет в пол и наполняет квартиру.

Алена обула прохладные тапки и, чухая паркет, пошла к комнате старшего брата. Егору – двадцать четыре. Ей – на три меньше. Брат стоял возле двери, преградив дорогу. Поднес руку с вытянутым указательным пальцем к своему носу:

– Тс! Ну пожалуйста! Катенька спит! У нее был тяжелый день, давай не будем ее будить!

– Сколько можно храпеть? – врастяжку сказала Алена.

Егор заговорил мягко:

– Я понимаю, я все понимаю. А мне представляешь, как? Мне тоже не сладко, я ведь это еще громче слышу, в непосредственной близости. Такой у Катеньки недостаток. Это пройдет, я журнал купил, там написано, как бороться с храпом.

– Зажми ей нос.

– Это нельзя, она же задохнуться может!

– А я спать не могу. Тебе сестра важнее или жена?

У Егора забегали глаза. Алена вернулась в свою комнату. В коридоре зазвонил телефон. Поздновато. Тут ложились рано, до полуночи. Алена, прежде чем поднять трубку, сказала:

– Я даже знаю, кто это.

И верно, ей звонила Маша. Алена села. Маша ей рассказала романтическую историю, как Коля Ноликов оставил праздничный ужин, уединился в своей комнате и сбежал через окно единственно ради свидания с ней, с Машей. Прощального свидания. Родители Коли, эти тираны, отправляют сына в Княжие Бары, покорять столицу, хотя Коле это вовсе не нужно. Ему бы сидеть на берегу речки с милой Машенькой и шептать ей на ушко теплые слова. Конечно, Маша ему возражала. Родители правы, он должен – "Слышишь – должен!" – ехать в Княжие. Талант нельзя зарывать в землю. Алена слушала, кивала и в промежутках издавала невнятный звук полного согласия.

Выдав подруге первые впечатления от встречи с Колей, Маша собралась с мыслями и стала излагать по порядку. Утром к ней окно влетел камень с запиской. На клочке бумаги Коля спрашивал, помнит ли она их дуб? Конечно помнит! Так вот, этим вечером, часов примерно в десять, он ждет ее около дуба. Далее Маша поведала, как маялась весь день, думала, какое платье надеть, какими духами надушиться и как скрыть от родителей свое отсутствие.

Алена умостилась на тумбе рядом с телефоном, закрыла глаза и решила вздремнуть. Последним, что она уловила, был рассказ Маши, относящийся ко времени более раннему, предшествующему их с Колей разлуке. Пару дней назад Коля позвонил Маше и загадочным голосом сообщил, что хочет увидеться и кое-что показать. Встретились. Он повел ее на стройку. Там строились два высотных дома. Коля встал с Машей между ними и сказал: "Слушай". Слева на верхотуре зажужжала какая-то машина, а тотчас же справа, на каркасе другого дома, ей ответила другая, на полутон ниже! И следом заурчал подъемный кран. Получалась целая музыка. Забили молотки. Слева-справа, по металлу, дон-дон-дон. На фоне чередующихся завываний незримых машин. Коля сияющими глазами смотрел на Машу: "Слышишь? Это все твое!". Маша постояла еще немного, потом они ушли, а теперь Маша выразила подруге свое недоумение – лучше бы на аттракционы сводил.


6


Боком продвигался Коля по коридору плацкартного вагона. Чемодан тащил одной рукой. Другою махал в окна, перемещаясь вдоль них. С другой стороны, ему отвечали тем же и улыбками, да немыми словами. Дядя Боря, зевающая тетя Фифа, другие. Запечный что-то ласково говорил. Мать изображала жестами телефонную трубку и подношение к уху – позвони. Евгений Ноликов зашел в вагон проводить сына, помочь нести чемодан, но это оказалось неудобным сделать в тесноте, поэтому Евгений просто семенил позади, вытянув шею и считая вслух номера купе.

– Вот твое! – сказал он, когда Коля поравнялся с купе номер восемь. Коля сунулся в дверной проём. В купе было покамест пусто. Коля сверился с билетом. Ему причиталась нижняя полка, по ходу поезда. Отец сел на противоположную.

– Ну, все-таки едешь? – спросил он, – Может быть останешься?

– Нет, – стоя к нему спиной, ответил Коля. Он как раз откинул свою полку и прятал в ящик под нею свой чемодан.

– А то ведь еще не поздно, билеты сдадим, и вместе поедем домой. Вот Маша завтра обрадуется!

– Какая Маша? – у Коли сразу покраснели уши. Отец улыбнулся, погрозил пальцем:

– А ты думал, я не знаю? Я брат, все знаю! Ну, ладно, – он встал, – Я тут засиделся. Счастливой тебе дороги. По приезде сразу звони.

– Хорошо. Пока папа.

– Пока!

С придавленным сердцем остался Коля в купе один. За окном было черно, только перрон желто освещался фонарем. Вскоре вошла девушка с большим, больше ее самой, черным рюкзаком. Она завела в купе превеликую суету, чтобы устроить рюкзак получше. В полку он не складывался. В нишу над дверью не помещался. Девушка надувала щеки, пыхтела и оглядывалась. Коля робко предложил, дважды:

– Давайте я вам помогу.

Девушка ничего не отвечала, только принималась яростнее засовывать рюкзак под полку, в который уже раз. Наконец она вытерла со лба пот и поставила рюкзак на топчан рядом с собой. Достала из кармана рюкзака книжку, уткнулась в нее. На обложке был нарисован знак вопроса. Коля глядел-глядел, его подмывало спросить, что читает девушка, но всякий раз застывшее выражение ее лица останавливало Колю. Тогда он вытащил из кармана блокнот и стал его листать. В блокноте у Коли были всякие меткие предложения, выдуманные имена и названия городов. Коля взял в руку карандаш, начал водить им по строкам, кое-что подчеркивать. Создавал видимость напряженного умственного труда. Чтобы еще более указать на это, Коля закусывал нижнюю губу. Или прищуривался, а затем лицо его разглаживалось, словно вначале он напрягался, а после решал вставшую перед ним задачу. Коля делал это плавно.

Явился еще один попутчик, черноволосый усатый мужчина в черной кожанке. Он показался Коле капитаном звездолета. Мужчина, красный от натуги, едва запёр в купе свой чемодан.

– Помогите мне, молодой человек, его вот туда забросить, – обратился он к Коле, показав пальцем вверх, там где была ниша над входом. Вдвоем они подняли чемодан.

– Что у вас, кирпичи? – скороговоркой, от напряжения спросил Коля. Засунули чемодан в нишу. Тяжело дыша, Коля сел.

– Дмитрий, – сказал мужчина, протягивая руку. Коля назвал свое имя.

– Да, кирпичи, – ответил Дмитрий, присаживаясь рядом, – Возил в ваше Ситцево показывать образцы нашего кирпичного завода. Сам я из Княжих Баров. Возил в одну здешнюю строительную компанию образцы. Ничего не взяли, сволочи. Говорят – бетон нам подавай, железобетонные блоки! Мы из кирпича больше не строим! Я их убеждал. Я им приводил примеры. Ведь наш кирпич – лялечка. У меня есть всякий кирпич: шамотный, подовый, красный, глазурованный, клинкерный, тугоплавкий даже есть. Вся наша цивилизация стоит на кирпиче. А им – бетон нужен! В голове у них бетон!

Дмитрий постучал себя кулаком по лбу.

– Да, – заметил Коля, – Сейчас строят не то, что раньше.

– Где там! – махнул рукой Дмитрий, – Вот раньше... Оставим! И вот вы говорите, кирпич. А это не просто кирпич. Это, если хотите, символ. Знаете – орудие пролетариата.

– Булыжник, – подала голос девушка.

– Ну и кирпич, – возразил Дмитрий, – И орудие это настоящее, не нарицательное. Вот идете вы по улице, навстречу хулиганьё. Вы берете кирпич и всех разгоняете. Со мной не раз такое было. Я им еще вслед кирпичи кидал. Это же страшное оружие. По спине попал – считай калека, всё, хребет перешибить можно. Кирпич – он себя в разных ситуациях по-разному кажет.

– Да, вот и в виде подставок можно, – сказал Коля, – Под горячее.

– А украшения из битого кирпича в парках? Какие украшения? Как приятно ходить по дорожкам из измельченного кирпича! – Дмитрий, закатив глаза, воспоминал, – Идешь так по дорожке, а он под ногами хрустит, хрустит. Как галька на море, только лучше.

Девушка хмыкнула. И продолжила чтение. Коле показалось, что она не перевернула ни страницы. В окно постучали. Это Колин отец пролез под вагоном и появился с другой стороны.

– О, папа! – сказал Коля скорее для попутчиков, чем для себя. Евгений Николаевич махал рукой. Сын отвечал тем же, да еще кивками. И отец ему кивал. Так продолжалось, пока всё за окном медленно сместилось. Это поезд тронулся. Тихо загудел стальным организмом. Остался, уменьшаясь в видимом размере, Евгений Николаевич. Снаружи в темноте потянулись перроны, перевеси кабелей, длинные ремонтные помещения, смутные пустыри, какие-то поросшие клочьями травы и кустов холмы-горы. Забелели редкие домики. Дмитрий предложил:

– Хотите фокус? Сейчас проводница скажет "когда от города отъедем!".

Он выглянул в дверной проем:

– Проводница!

Пришел проводник, хмурый, морщинистый, в фуражке – наверное, под ней седой:

– Вы насчет постелей?

– Когда туалеты откроют? – спросил Дмитрий.

– Когда от города отъедем, – ответил проводник, повернулся и ушел. Дмитрий согнулся пополам, прижав руки к животу. Коля подумал, что Дмитрию плохо и собрался участливо тронуть его за плечо и предложить помощь, но Дмитрий поднял голову – с широко раскрытым ртом, откуда исходил шипящий звук. А глаза Дмитрия смотрели прямо, неподвижно. Коля понял, что это смех.

Кривя рот, Дмитрий ткнул пальцем в сторону, куда ушел проводник, и снова согнулся. Коля почувствовал в себе вежливую солидарность и разразился несколькими короткими смешками – так смеются маленькие девочки, воображая пряники.

Девушка вышла. Тут Дмитрий разогнулся. И совершенно серьезно сказал:

– Не доверяю я ей. Что у нее в рюкзаке?

– Не знаю, – ответил Коля.

– Какой большой, – Дмитрий встал, потом снова сел, – Может, она там сообщника прячет. Вора!

– Что вы... Она бы его не подняла. Рюкзак, – возразил Коля.

– Еще как! Видел, какая она жилистая? Эти акселератки могут взять за шкирки по здоровенному мужику и поднять в воздух – я сам видел. Куда она пошла, как думаешь? В тамбур качаться, у нее эспандер в свитере спрятан. Они ведь уже не могут по-другому. Только качаться, наращивать силу. И эти биодобавки. Ты пробовал биодобавки?

– Нет.

– А зря. Очень хорошая вещь. Я сам пробовал, мне жена покупала, говорит – Федя, ешь.

– Вы же Дмитрием назвались...

Тот сказал жестко:

– Не буду же я перед каждым встречным называться моим настоящим именем.

Федор поглядел в потолок, нарочито заскучал. Подумал, заявил:

– Да, видно, придется нам расстаться. Вы знаете обо мне больше, чем следует. Не выйдет! – и поводил перед носом Коли указательным пальцем. Ни-ни.

7


Едва Федор выволок свой чемодан с кирпичами в коридор, как вернулась девушка. Села и зачиталась. Коля начал разворачивать припасенную из дому снедь. Достал курицу. Девушка отвлеклась от чтения и тихо бросила слова:

– А вы знаете, как умерщвляют куриц? Угарным газом.

Коле есть курицу расхотелось. Впрочем, не заворачивая ее обратно в бумагу, он вытащил шоколадку. Думал даже предложить ее девушке, но та строго сказала:

– В этом продукте содержатся вещества, поражающие печень.

Коля посмотрел на шоколадку с тоскою. В груди защемило от голода. А за окном темень кромешная. Только освещаемые поездом столбы мимо летят. Коля взял у проводника сыроватый постельный комплект, расстелился и лег, повернувшись лицом к стенке.

Глубокой ночью он проснулся. Было тихо – поезд стоял на полустанке. Через занавески в купе проникал мутный свет. Коля повернулся на другой бок и заметил на полке напротив здоровенный рюкзак. Где же девушка?

Рюкзак начал расстегиваться изнутри. Коля прищурился так, чтобы ресницы прикрыли глаза. Так он все видел, но казался спящим. Из рюкзака вылезла та девушка, попутчица. Она встала, выглянула поверх занавесок, потом залезла обратно в рюкзак, застегнулась. Рюкзак качнулся и шмякнулся на лежанку. Спустя какое-то время послышался храп. Коля же всеми силами стал бороться со сном. В голову лезли кровавые злодейства. Вглядывался в темноту, вслушивался. Но было едва освещенное заоконной луной купе. Поезд толкнулся, застонал, поехал. Молчаливые шаги в коридоре. Коля уснул.


8


Увидят, ну и что? Кто увидит? Да кто они такие? Пусть смотрят! Денис Иванович Запечный, у него голова шла кругом, и сам он ходил по такой же траектории. Улица была узкая, так что Запечный, будто мячик, отражался от одного забора и ноги сами быстро несли его к другому, и все повторялось. Запечный дышал вовне в летнюю ночь теплым запахом перегара. Было тихо, спали даже собаки, разве что птичка иной раз чирикала в палисаднике и сразу умолкала скромно.

Запечный варнякал непослушным языком, грозился луне кулаком, показывал невидимому слушателю рукой в сторону, где, по мнению Дениса Ивановича, находились Княжие Бары, и говорил:

– Ему там рога обломают!


ГЛАВА II, ВАМ ТЕЛЕГРАММА, ВСТРЕЧАЙТЕ


1


Покуда молодой и полный надежд Коля Ноликов спит в поезде, убаюканный легкой качкой рессор и стуком колес, перенесемся во вчерашний день в Княжие Бары. Пожилые уже супруги Балагуровы – Надежда Осиповна и Яков Андреевич, утром ранечко проснулись, и Надежда Осиповна сказала: "Я еще полежу", а муж ее вздохнул обреченно, оделся и вышел, взяв две пустые стеклянные посудины такого размера, что впору там корабли строить в натуральную величину. Пошел Яков Андреевич к артезианскому источнику под навесом, дождался своей очереди – пока вся улица удовлетворила свои потребности в питьевой воде – и довольно поглядывая на тех, кто еще стоял в очереди, наполнил свои посудины. Было ему радостно.

Потом Яков Андреевич вернулся домой, а по пути проверил в парадном почтовый ящик. В нем лежала цветная газета с предложениями о покупке товаров по выгодным ценам, а также извещение с почты – сообщалось, что получателю надобно прийти на почту за телеграммой.

– Беда, когда же пойти-то? – спросил Яков Андреевич жену, показав ей извещение.

– До полудня ничего нет, вот и иди.

Балагуровы жили по определенному ими плану. Распорядок дня был суров и включал в себя чтение энциклопедий, справочников и прослушивание радио. Супруги играли в радиовикторины и решали кроссворды, чтобы получать призы. В день Балагуров заполнял от десяти кроссвордов и более. Был запас конвертов, тысяча штук. Решенные кроссворды отсылались в редакцию. Причем, если Надежда Осиповна сухо отправляла решение, то Яков Андреевич сопровождал его запиской вроде "Вот и еще один ваш орешек я расколол, хотя, признаюсь, пропотел изрядно!".

Радиовикторин было относительно мало, поэтому Яков Андреевич не гнушался даже детскими, изменяя свой голос до крайне неприятного фальцета. Так Яков Андреевич отгадывал загадки и получал книжки-раскраски.


2


Лысоватый человек, почти пожилой, в очках, в кожаном жилете, разорался на почте. Яков Андреевич Балагуров стоял в очереди непосредственно за ним. А человек в жилете требовал у молодой женщины за окошком в стекле:

– Я хочу, чтобы вы посмотрели в списках, есть ли там Ивченко!

– А кто Ивченко? – в упор поглядела на него работница почты. Она была в белой кофточке с глубоким вырезом. А на груди висело нечто на золотой с виду цепочке. И еще она красила волосы. В блонд, разумеется.

– Я Ивченко, – человек поправил пальцем очки.

– Тогда предъявите паспорт.

– Мне только узнать, есть я в списках или нет.

– Знаете что? – нашлась девушка, – Обратитесь в отдел доставки.

– Спасибо, – буркнул Ивченко. Дромидол Анатольевич.

Он подошел к двери рядом с секциями абонентских ящиков, похожих на шоколадную плитку. В двери была открыта форточка. Он заглянул туда и увидел – сидит в помещении тетя, вскрывает загнутой железкой крышку на посылке. А рядом на столике – уже открытая коробка, и содержимое расставлено. Вот банка яблочного варенья, опорожненная наполовину. В ней ложка. Тетя голову поднимает и говорит:

– Это вам кажется.

– Простите, – спрашивает Ивченко, – Мне только узнать, есть я в списках или нет?

Тетя встает, деловито подходит к другому столу, хмурит брови, выдвигает долгий ящик с карточками.

– Какой список?

– Тех, кого отправляют бандеролями на Марс.

Тетя задвигает ящик, выдвигает другой, пробегает пальцами по корешкам.

– Вас нет в списке.

– А что вы вообще смотрите? И вообще, вы даже фамилию у меня не спросили!

– Мне это не нужно, – скучным голосом отвечает тетя и садится обратно за посылки, – До свиданья!

Ивченко кулаком стукнул по досточке перед форточкой:

– Но меня должны были отправлять! Я уже послал на Марс телеграмму, чтобы встречали.

– У вас там родственники?

– В некотором роде. Жена. Бывшая. Мы собираемся снова сочетаться узами брака.

К Ивченко подошел прилично одетый пожилой мужчина при бородке и усах, поправил свою шляпу и тронул Ивченко за плечо:

– Уважаемый... А вы знаете, что на Марсе нет жизни? Там атмосфера не пригодна для дыхания и очень холодно.

В это время Балагуров получил телеграмму. Телеграмма была от двоюродного брата, Евгения Ноликова. Тот сообщал, что ракета запущена и просил предоставить ей угол на время, нужное для устроения жизни. Яков Андреевич сразу смекнул, о чем идет речь.

Домой он шел вприпрыжку, зашел в гастроном и купил килограмм лучших конфет. Поднявшись на свой четвертый этаж, Балагуров открыл дверь не сразу, а некоторое время любовался ею. Сходящий по лестнице сосед, бодрый старик в светлых штанах и тенниске, спросил:

– Что это вы рассматриваете?

Балагуров ему гордо ответил:

– Вот здесь будет висеть памятная доска.

– Кому?

– К нам приезжает известный писатель Николай Ноликов.

Якову Андреевичу немного стало стыдно – он солгал. Но тут же успокоил себя мыслью о том, что ведь не было уточнения, когда именно Николай Ноликов – известный писатель. Может, в будущем. Никаких "может". Так будет. Сосед продолжил спуск, а Балагуров вошел в квартиру и обрадовал Надежду Осиповну.

– Когда же он приезжает? – сказала она.

– Завтра!

Определили гостю место – в маленькой комнате, некогда предназначавшейся под детскую. Детей так и не завели, а комнату постепенно наводнили ненужными вещами. Была там даже и кровать – иногда на ней спал обиженный Яков Андреевич. Поглядев на кровать, Балагурова будто осенило:

– Так, – сказал он жене, – тащим сюда ковер, закроем им эту стену над кроватью.

– Зачем?

Яков Андреевич хлопнул себя ладонью по лбу:

– Ты представляй, с кем имеешь дело! Он ведь писатель! Проснется, надо будет мысль записать. На чем, думаешь? Да на обоях!

– Но ведь он гений...

Балагуров задумался.

– В самом деле. По сути, наша квартира приобретет историческую ценность. В ней будет жить Николай Ноликов.

– Пусть пишет на обоях!

– Пускай. Но не будем потакать другим его странностям.

Надежда Осиповна обеспокоилась лицом:

– А они у него есть?

– Брат написал бы. Жаль, что мы у них давно не были. Помнишь, мы к Ноликовым ездили лет десять назад. Тогда еще я, кстати, приметил – Коля ходил весь задумчивый. Не вундеркинд, но что-то такое в нем уже было.

А в большой комнате вытерли книги на этажерках и в книжном шкафу. Книг была уйма, всё энциклопедии да справочники. С самыми богатыми корешками поставили на виду. Яков Андреевич вспомнил и поднялся к соседям, живущим сверху. Позвонил в дверь. Открыл ему приличный пожилой человек, Глазков Демьян Егорович, в спортивном костюме и тапочках на босу ногу. Яков Андреевич ему сказал:

– Здравствуйте. Тут вот какое дело. Вы когда радеть собираетесь?

Демьян Егорович покраснел:

– А что?

– Племяш приезжает, известный писатель. Можно потише?

– Это не от нас зависит.

– Ну хоть скачите в тапочках, а не босиком.

– Опять же – не от нас зависит.

– Ну ладно, – Яков Андреевич вздохнул и пошел вниз.

Целый день семейство Балагуровых были в хлопотах. Отложили викторины. Готовились ко встрече щедро, достав даже из заветной кубышки. Все кипело в квартире. Радушие готовилось в котле заботы. Надежда Осиповна пылесосила. Яков Андреевич смазывал солидолом дверные петли. Потом обое пошли в магазин и на базар, обратно вернулись нагруженные покупками. Однако ни тени усталости или недовольства на лицах супругов. Они чувствовали себя причастными к ходу истории. Яков Андреевич уж видел как наяву литературные вечера, проводимые Колей на их квартире. Будут приходить именитые писатели, художники, может быть даже циркачи. Надежда Осиповна представляла, как Коля, ночью, в карнавальной маске на глазах, шляпе и плаще, по веревке спускается с балкона и спешит на тайное свидание ко склепу в лавре. Романтический молодой человек!

– Мне немного страшно, – сказал жене Яков Андреевич, – Такое начинается... Понимаешь, ТАКОЕ начинается!

– Да, – закивала головой она.

– В энциклопедиях напишут – в таком-то году, писатель поселился в семье своих родственников, чете эрудитов Балагуровых.

Немного подумав, добавил:

– Писатель из семи букв?

– Ноликов!

И лежали Балагуровы дальше, в темноте, с открытыми глазами.


3


Наутро в купе остался лишь Коля. За окном вдоль вился мусорный гребень. Княжие Бары близко. С тяжелой головой Коля пошел в туалет умываться и чистить зубы. Там, в конце вагона, около тамбура уже собралось несколько человек, почти все с белыми вафельными полотенцами через плечо. Коля подумал – вот, будущий великий писатель, так прозаично вместе с ними, этими людьми у тамбура. Начало большого пути. Был как все, но кем он станет?

Чтобы взбодриться, Коля без всякой жалости умылся в туалете холодной водой. Оттого лицу его стало жарко. Да еще растер полотенцем. Сонность отошла, забилась вглубь и растаяла. Коля ехал в своем купе и поглядывал в окно уже бодрее. Даже казалось, что впереди, в будущем, нарастает громадой клубок великих событий, где он будет главным участником. Только бы не сдаться, устоять.

Проводник заглянул, чтобы забрать постельные принадлежности, и спросил, не нужно ли принести чаю. Коля осведомился:

– В подстаканнике?

– Да! Классический поездной чай.

Проводника звали Леонид Чурилов, и вот уже тридцать лет он вел своеобразный дневник рейсов, в которых ездил. Сначала в одну тетрадь, потом в другую, затем в третью и так добравшись до пятнадцатой, Чурилов записывал свои встречи с пассажирами, а также происшествия, случавшиеся в его смену. Внуки Чурилова тайно от деда сделали копии с тетрадей и снесли их в издательство, где рукопись попала в руки редактора Колова. Колов воодушевился и предложил издать выдержки из тетрадей двухтомником. На юбилей, когда Чурилову исполнилось восемьдесят лет, внуки преподнесли ему двухтомник и изрядную сумму денег в конверте, за что дед проклял внуков и вечером, после торжества, угодил в больницу с обширным инфарктом. Однако, в издании имеются сведения о встрече с Ноликовым:


"15 июля.


Я уж и не знаю, какие шнурки покупать. Рвутся и рвутся, хоть на руках ходи. А сегодня по дороге на вокзал порвался, так пришлось брать толстую травинку и втягивать. Еле дошел. Состав отбывал ночью. По обыкновению, я выбирал самого вредного пассажира, чтобы подсыпать ему в чай слабительное.

Один сразу приметился, во втором купе. Козлов его фамилия. Он стал при мне ногтем по оконной раме водить и мне этот палец показывать. А потом вздыхает и говорит:

– Система!

И это так издевательски. Занавески тоже потрогал на ощупь, и опять:

– Система!

Ну думаю, просрёшься ты у меня. А он принял ученый вид, очёчки нацепил и стал газетку читать. Читай-читай, газетку-то.

В купе номер пять ехал молодой человек. У него было лицо, похожее на слона без хобота. Или на хомяка. На обоих сразу. Патлатый. Он чего-то записывал в блокнот. Я подумал – или поэт. Или журналюга, по поездам ездит, а потом нате вам критическую статейку. С ним в купе еще двое были, один сразу ушел, а потом и девушка молодая ночью сошла (я ее в рюкзаке выбросил, возле станции Камышовка).

Что же, жертву я наметил и намерение мое было осуществлено успешно."


4


Небо над перроном блеклое, день еще не успел окрасить его. Обещает быть жарко. Коля, стоя в дверном проеме вагона, с чемоданом в руке, первым делом вверх очами повел. Какая будет погода? И вдохнул столичный воздух, который показался ему неведанным, полным свежести. А вообще пахло мазутом. Сбоку стояло розоватое, с треугольной крышей здание вокзала с круглыми часами. Поперек него был натянут транспарант "Княжие Бары".

Далеко дал гудок прибывающий локомотив, таща за собой тысячетонную вереницу грузовых вагонов. В остальном было тихо. Город пока не проснулся.

Коля сошел по трапу. Не опуская чемодан, замялся. Где дядя и тетя? Пожилая пара, в шляпах, улыбаются. Это, наверное, они. Коля осторожно улыбнулся им. Так, не улыбкой, а ее началом. И испытующе смотрел в глаза – узнают или нет? Надежда Осиповна побежала вперед, раскрыв руки для объятий. И столкнулась с Колей. И чмокнула его в обе щеки, а он сделал только вид, поцеловав воздух. В это время на него глядел Яков Андреевич и говорил, тряся протянутую Колей руку:

– Ну, молодой человек, добро пожаловать. Добро пожаловать.

– Племянник, дай на тебя посмотрю, – сказала Надежда Осиповна, делая шаг назад. И всплеснула руками:

– Ой, как вырос! Настоящий взрослый дядя!

И рассмеялась. Яков Андреевич жестом показал, что хочет взять у Коли чемодан. Но, впрочем, этот жест не настаивал, а лишь проявлял добрую волю. Коля это понял и чемодан не дал, ответив:

– Я сам, он легкий.

– Ну, пойдем. Нам тут недалеко. На троллейбусе пару остановок.

Остановок оказалось с дюжину. Город за окнами уже просыпался, на работу шли сонные жители. Втянув головы в плечи, ходили унылые люди с бодрыми собаками. Заработала первая бочка с квасом – продавщица сидела рядом на раскладном стульчике и поправляла белый передник. Подошел рабочий человек в кепке, попросил стаканчик. Троллейбус ехал мимо каштановых парков, в глубине коих были всяческие памятники и старые, облупленные фонтаны. На остановках стояли желтые будки, в которых отгородились от всего мира билетерши. Одна такая будка была размалевана цветочками. Коле это понравилось.

Да и сам троллейбус был ему в диковинку, ведь в Ситцево троллейбусы не ходили, а из электрических видов транспорта, пассажиров возили только деревянные трамваи, тяжелые и грохочущие. В каждом ходил кондуктор с катушкой талонов на пузе, в фуражке и сине-зеленом переднике. Здесь, в Княжих Барах, кондукторов не было. Зато работали контролеры.

Дядюшка с тетушкой сразу суетливо заговорили между собой на отвлеченную тему, показывая крайнюю занятость. Контролеры брали салон в тиски. Один шел от задней площадки, другой от кабины водителя. Яков Андреевич громко сказал:

– Он ведь депутат!

– Думал ли ты, что наш сын будет депутатом? – умилилась Надежда Осиповна.

– Думал! Я это еще с самого начала видел. Искру видел. Понимаешь, искру! – Яков Андреевич кричал на весь салон. Контролеры подошли к Коле с обеих сторон. Голубоглазые светловолосые атлеты в белых футболках и штанах. Один, правда, с щетиной. А у другого кадык сильно выступал. Небритый обратился к Ноликову:

– Билетики показываем.

На что Коля ответил недоумением:

– Э?

Кадыкастый в это время заломил ему руки за спиной:

– На выход! На выход!

Небритый дал Коле в живот кулаком. Коля бы рад согнуться, да кадыкастый не пускает, костоправничает. Балагуровы же продолжали в ожесточении рассказывать друг дружке о сыне-депутате:

– Самого верхнего уровня!

– Но далеко падать!

– Ничего! – рубил словами Яков Андреевич.

Двери зашипели, как гуси, раскрылись, и контролеры выволокли Колю на улицу. Яков Андреевич и Надежда Осиповна переглянулись озабоченно. Яков Андреевич указал пальцем на оставшийся чемодан Коли:

– Смотри чемодан! А то украдут.

Остановка, заплеванный асфальт. Город за окном отошедшего троллейбуса сразу потерял очарование. Небритый стоял позади Коли и держал его за плечи, а перед Колей нагло задирал подбородок второй контролер. Из окошка в будке с талончиками пыталась вылезти натуженным лицом билетерша и кричала обидные слова, а потом высунула руку и стала хватать ею воздух, судорожно растопырив пальцы:

– Дайте его мне!

Коля отвечал контролерам тихо:

– Давайте всё решим мирным способом.

Контролер сказал:

– Да ладно, ты думаешь мне моя работа нравится? Мы просто на публику работаем. Вася, пошли.

Небритый отпустил Колю и даже начал совать ему в нагрудный карман смятую денежку, но у Коли нагрудного кармана не было. Тогда контролер сказал: "На уж так", – и Коля принял денежку в руку. Оба контролера сели в подъехавший троллейбус, а Коля остался. Когда же двери закрылись с шипением, он проводил рогатого взглядом и разжал кулак – в нем оказалась не денежка, а всего-навсего бумажка, записка, в которой сказано синими чернилами: "Не греши".

Из будки выскочила билетерша и окружила Колю заботой. Пригласила в будку, напоила чаем с бутербродами. А бутерброды те не простые. Порезанный ломтями батон с клубничным вареньем. Пока Коля ел, билетерша – Мария Кульбинична – рассказала ему, что то были вовсе не контролеры, а страшные сумасшедшие, которые выдают себя за контролеров и похищают людей, что ездят без билетов. И билетерша нарочно так себя вела, чтобы отбить у них Колю. Слушая это, Колю прошиб пот. От чая иль от пережитого.

Коля молчал, больше слушал, потом на душе полегчало, он разговорился. Сказал, что писатель. Билетерша при этом внимательно на него посмотрела. "Разглядывает во мне писательские черты", – решил Коля и постарался придать выражению лица своего тонкость. Кульбинична завела разговор о том, что у нее есть внучка Валечка, которая учится в институте на втором курсе. Сама же билетерша имеет дополнительный заработок, врачуя травами. А Коля слушал вполуха, занимаясь своим прямым писательским делом – впитывал в себя обстановку. Внимание его привлекли старые календари по стенам. На одном календаре изображен кот, на другом – гусь с бантом на шее. Было еще радио в углу, оно тихо бубнело.

Прощаясь с билетершей, Коля получил от нее приглашение в гости – она даже записала на бумажке адрес и дала его со словами:

– Ты никого тут не знаешь, а так у тебя и знакомцы будут.

– Ну как же, – растерялся Коля, – Я сюда к редакторам приехал. Рекомендован...

– Ну так то редакторы! – старушка подняла палец. Коля кивнул.

– А как добраться до Кирпичного проспекта? – Коля помнил адрес родичей. Мария Кульбинична объяснила, как могла. И выдала троллейбусный талон – бесплатно. Коля сердечно, чуть не кланяясь в пояс, поблагодарил ее и вышел на остановку. Покуда ждал троллейбус, к будке не оборачивался – смущался. Читал объявления на столбе. Иной раз озабоченно хмурился, отрывал телефончик и прятал в карман. А некоторые листки приглаживал рукой, распрямлял – чтобы лучше видно было.

В троллейбусе, прокомпостировав талончик, Коля почувствовал себя королем. Проделал гимнастические упражнения на поручнях. Подсел к девушке, евшей из кулька вишни, и сказал:

– Я молодой писатель Коля Ноликов. Я приехал покорять столицу. Вы обо мне еще услышите. Заходите годика через три. Проспект Кирпичный 23, квартира 10.

Он попеременно садился на пустые сиденья и записывал себе в блокнот надписи, оставленные на спинках напротив. Снова подсев к девушке, сообщил:

– Собираю материал. Никогда не знаешь наперед, что может пригодиться.

Девушка сунула в рот вишню и отвернулась к окну. Скулы ее свело. Раздражение или кислинка? Ноликов между тем перевернул страницу блокнота на пустую и обратился к девушке с вопросом:

– Я напишу вам рассказ. Дайте мне слово или какое-нибудь предложение. Я сделаю из него сюжет. Только скажите адрес, куда прислать законченное произведение.

– Ничего я вам не скажу, – глухо ответила девушка. У Коли покраснели уши и он пересел. А скоро и девушка вышла. А еще на одном сиденье пассажирка, с сединой в волосах, читала отрывной календарь будто книжку. Была там и закладка – реклама конторы по продаже квартир. Пассажирка остановилась на феврале. Там был текст песни и рецепт картофеля, запеченного с яблоками.

Троллейбус докатил до конечной и все вышли. Даже водитель. Он со звоном положил под колесо стальной треугольник, чтобы транспорт сам не поехал, и пошел в дежурную – одноэтажный домик с большим стеклянным окном, за которым сидела тетя и листала служебный журнал.

Коля осмотрелся. До чего похоже на Ситцево! Частный сектор, площадь на пригорке, вниз идет улица, за забором, укрытым виноградом да хмелем, лает цепной пес. От солнца всё теряет краски. Вишни наклонились над остановкой пыльными листьями. Коля посетовал, что не спросил у водителя, когда тот отправляется. Изучение таблички с расписанием дало надежду, что другой троллейбус придет через полчаса. Ноликов хотел сесть на лавку, но доски ее были столь черны, а асфальт возле скамейки так покрыт слюной и лушпайками от семечек, что перехотелось. Надо было выбираться.

Решил идти обратно той дорогой, по которой ехал. Но вдруг свернул в переулок Земляничный – очень уж название понравилось. Переулок как переулок. Узкий, на велосипеде едва проедешь. В нише, тесня забор – водная колонка. Коля покачал рычаг, из крана полилась холодная вода. Черпая ладонью, попил. Скоро уперся в глухой забор, но среди досок одна на гвозде отходила в сторону.

Коля ее сдвинул и сунулся в дыру. И оказался на краю обрыва. Внизу в глубоком яру торчали сухие ветки, сучья, сломанные деревья. Свалишься и тебя проткнет во многих местах сразу. Рядом с забором и охранявшей его крапивой, по кромке оврага раскаталась тропинка. Неведомо кто ее проложил. Коля повернулся к забору лицом и, касаясь пальцами досок, двинулся боком, медленно, чтобы не упасть в овраг. Порой тропка совсем прижималась к забору и Коля держался за щепкастые, занозистые его зубья, скрепленные ржавой лентой. И даже сказал вслух:

– Зачем я здесь лезу?

Однако назад не пошел. Тропа стала шире, но Коля продолжал перемещаться лицом к забору. А потом и забор кончился. Вниз крутизною обваливался склон оврага, заросший бурьяном. За мягкую землю корневищами схватились ясени, вязы. Перебегая от одного ствола к другому, Коля спускался. Удары о стволы, хоть и гасимые руками, порядком выматывали душу. Коля стоял, обхватив руками ствол, отдыхал, а затем бежал к следующему. Ноги семенили по склону сами, убивая на пути чистотел и крапиву.

Овраг оказался большой глубокой ямой. Со всех сторон к небу тянулись её берега, деревьями заслоняя солнце. На дне был сплошной бурелом. Валялись гнилые, черные стволы, пни, всё это заросло мхом и длинной травой. Посередине воняла гнилью колдубаня с темной водой, наполовину затянутая ряской. В ней Коля разглядел похожую на тряпку человеческую руку.

– Милиция! – крикнул Коля. Милиции не было. Коля стал продираться противоположным склоном, брался за травы, выворачивал их с корнем, осыпался вместе с рыхлой, мокрой землей вниз, снова лез. Попробовал другой склон. Забыл, где какой. Всё одинаковое. Вспотел, бросился штурмовать снова, уже осторожно. И так оказался наверху. Тут подумалось – надо вести себя тише. Никого не призывать. Пойдешь свидетелем в милицию, а ну как спросят – зачем в яме околачивался? Значит, знал, что там покойник. А откуда знал? Ну и что, что приезжий? Нарочно приехал, чтобы проверить. Или другое – здесь бродит маньяк, возвращается каждый день к своей яме. Там в яме еще уйма жертв.

Хмурясь и кусая губу, Коля глядел вниз. Что же в болотной луже? Может, просто мусор такой лежит. Где туловище? Нет туловища. Даже если то рука – одна рука – не так страшно, несерьезно. Мало ли, отвалилась у человека рука, всего-то пойти в анатомическую мастерскую и там новую приделать.

Ох. На лбу под волосами зачесалось. Пот. Коля платком своим в клетку белую и голубую вытерся. Тот увлажнился, хоть выжимая. Коле стало противно и он бросил платок вниз. Застряла тряпочка в крапиве. Коля огляделся. От обрыва шли заросли. На другой стороне яра Коля приметил забор. Стало быть, надо возвращаться туда.

Почти до вечера бродил Коля закоулками города и главными улицами, среди чужих людей, пока не отыскал Кирпичный проспект – ровный, с длинным сквериком посередке, с пятиэтажками по бокам. Коля вдруг почувствовал, что ноги устали, больше идти не хотят. Как ни проси. Еле их переставляя, обогнул дом, к палисаду. За низенькой оградой росли яблоки, прямо перед балконами. Протяни руку и сорви каменно-зеленое. Парадные с открытыми ртами. Над ними числа намекнули, в котором искать нужную квартиру.

Дальше Коля вроде в полусне поднялся, Балагуровы его встретили, говорили, хвастались, что уберегли чемодан. Коля в ответ кивал, попросил дать ему где прилечь – он устал. Насилу накормили его особым ужином – потому что сами уже откушали. Дали бутерброды с маслом, кофе и еще какое-то жареное, Коля не понял что. И уснул, подтвердив, что в чемодане у него – да – рукописи. Очень ценное наполнение.


5


Тишайшим утром, еще солнце не встало, но посветлело, Колю растормошили. Дядя Яков Андреевич таинственно сказал:

– Пошли на кухню. Будем делать лимонад!

В вязком полусоньи, Коля прошлепал в тапочках за родственником. А в кухне уже расставляла на стол всякую стеклянную посуду Надежда Осиповна, одетая в ночную рубашку. Яков Андреевич пояснил:

– Каждый год в это время мы делаем лимонад. Домашнее ситро!

И Надежда Осиповна засмеялась. Достали с полок несколько пачек лимонной кислоты, соду. Готовились пробки. Деловито заработали Балагуровы. Они через воронку сыпали в бутылки соду, лимонную кислоту, затем наливали туда воду из крана и затыкали.

– Помогай, – сказал дядя Коле. Тот принялся за розлив. Вскоре на столе была целая батарея бутылок с лимонадом.

– Ну, на лето теперь жара не страшна, – сказал Яков Андреевич, откупоривая одну бутылку, и протянул ее Коле:

– Ну, сними пробу!

Пил, цокал языком и кивал головой, лишь бы отвязались. Снова пошел спать.

Утром завтракали. Балагуровы и Коля, в кухне, на белоснежных табуретах. Яков Андреевич откусил булку. Пожевал, скривился:

– Соль украли!

Резким жестом отодвинул тарелку, встал из-за стола:

– Поеду на хлебзавод ругаться.

Он знал, что живет в сюжете. Надо показать себя решительным, волевым человеком. Который не спускает. Посмотрел на Колю и сказал:

– Знаем мы этих несунов. В хлеб недоложили, сумками соль с завода выносят, чтобы солить огурцы и прочее. Им всё равно, что соль свободно продается и дешевая. Они привыкли на халяву. Нет! Наденька, ты выбросила ярлык?

– Какой ярлык?

– На целлофановом пакете от булки. Там было написано, какой хлебзавод.

– Ой, я уже выбросила.

– Что же, засучим рукава!

Яков Андреевич открыл дверцы мойки, под которой стояло мусорное ведро, и принялся в нем рыться.

– Ага, вот, – он извлек бумажку, показал ее на свет. Начал пристально рассматривать:

– Так, читаем, мелким шрифтом... Хлебзавод номер четыре. Сейчас позвоню в справочную и узнаю, как туда добираться.

Но со двора послышались въедливое и плоское рычание бензопил. Надежда Осиповна – к окну, лбом ко стеклу. Бух. Сказала:

– А, наконец приехали!

– Кто? – спросил Яков Андреевич.

– Из службы озеленения города.

– О, – Яков Андреевич довольно потер ладони. Бензопилы глухо завыли и за окнами с другой стороны квартиры.

Два грузовика с выдвижными подъемниками окружили дом. В люльке каждого подъемника сидело по мужику в оранжевой каске и зеленой куртке с надписью "Горозеленение". Рядом с грузовиками ходили и разводили руками дворник и обитатель квартиры номер пять, Павел Сергеевич Оковитов, которому до всего было дело. Прорвало ли трубу в подвале, перевернули ли бомжи мусорные баки – Оковитов всегда на месте, с деловым видом дает советы и сетует на верха. Он говорит, что всё плохо из-за верхов. А вот когда там наведут порядок, то и во дворе станет хорошо.

– Пошли посмотрим! – предложил Яков Андреевич.

Наскоро одевшись, Балагуровы и Коля сошли во двор. Повыходили и другие жильцы. Пилы в это время безжалостно вгрызались в тридцатилетние тополя. Люльки сначала поднялись до верхушек. От верхушки спиливался добрый отрезок ствола, гулко падающий вниз. Затем люля немного опускалась, и пилился новый отрезок.

Жители дома стояли, задрав головы. Переговаривались:

– Вот теперь не будет этой тени, не будет сырости!

– Хоть солнышко увидим! Пилите, ребята, мы вам водочки еще нальем.

Но мужичок в каске не слышал – на нем были защитные наушники. Прижав черной от грязи перчаткой ноздрю, он смачно высморкался со своего поднебесья. Внутри люли, где стоял мужичок, было полно опилок.

Мама показывала детям:

– Смотрите, сейчас бревнышко стукнет.

По частям упали все тополя с тылу дома, береза возле мусорника. Деревья стояли и не могли никуда деться. В палисаднике их убивали выборочно. Одну марельку тронули, другую оставили. Нескольким кленам обрубили ветки снизу, что вызвало восторги зрителей:

– Теперь к нам воры не заберутся!

– Не залезут! Не залезут! – радовался как ребенок старый врач Згуменский, хромой. У него нога усыхала и поэтому он ходил с палкой. Кричал это свое "не залезут" и поднимал при этом палку. Коля спросил у Надежды Осиповны:

– А теперь высадят новые деревья?

Надежда Осиповна захихикала. Тут Яков Андреевич вспомнил:

– Мне же на хлебзавод!

Они вернулись в квартиру. Надежда Андреевна сказала мужу:

– Ты не умеешь звонить в справочную. Давай я лучше позвоню.

Покрутила диск, набрала номер и в трубку:

– Алё-алё.

Ей сразу ответили, что хлебзавод номер четыре находится на Ореховой улице. И еще пригласили на чай. Вот так:

– Приходите к нам на чай!

– Что вы, у нас свой есть! – ответила Надежда Осиповна.

– А у нас особый, с майораном, – вкрадчиво заметили в трубке.

– А мы опилки сыплем!

Трубку резко повесили.

Яков Андреевич засобирался:

– Где мой плащ? Где мой плащ? Если я не пойду в плаще, меня не будут считать за человека. А мне может придется общаться с самим директором завода! И представьте, если я приду к нему вот так, в затрапезном виде. Верно я говорю, молодой человек?

Коля согласился.


ГЛАВА III, ПРИКЛЮЧЕНИЯ НА ХЛЕБЗАВОДЕ


1


И вот Яков Андреевич отправился на хлебзавод. С собой взял длинный старый зонт – для обороны. Таким зонтом человека насквозь можно пробить. Яков Андреевич шел по улице к остановке троллейбуса и смущался, что зонт под мышкой держит. Ведь погода-то хорошая. Что люди подумают? Яков Андреевич схитрил. Начал прихрамывать и опирался на зонт. Навстречу – сосед с девятой квартиры. Сразу вопрос:

– Что с ногой?

– Да понимаешь, – сморщился Яков Андреевич, – Шел-шел, вступил в ямку, и как подломило. Как подломило. Вот и, – развел руками.

– А голубиным пометом натирать пробовал? – спросил сосед. Такой он был, лет шестьдесят, с седыми бачками. У него голубятня за домом стояла.

– Еще нет.

– Ты ко мне зайди, я тебе дам, отсыплю. Первое дело – голубиный помет. Можно и внутрь.

– Спасибо, я зайду.

– Ну давай. Пока!

– Счастливо!

На троллейбусе доехал Яков Андреевич до остановки Уточкина, то есть за три остановки до нужной. Из осторожности. А кто Уточкин, Яков Андреевич не знал. Улица была жаркая и пыльная. Из земляных квадратов в асфальте росли могучие тополя. По обе стороны дороги, за кирпичными и бетонными заборами, серыми стенами и черными извивами труб сутулились какие-то предприятия.

Яков Андреевич огляделся – людей поблизости нет. Машины тоже редко проезжают. Яков Андреевич стал зонтом упражняться в фехтовании. Зонт в воздухе свистел, зонт в воздухе гудел. А теплый воздух был как легкий кисель и наполнял всё вокруг.

Тут задырчал мотор и Балагуров прекратил размахивать зонтом. Мимо, в направлении хлебзавода, проехал грузовик с серым фургоном, на котором было написано "ХЛЕБ". Возвращался, значит. Балагуров вдруг почувствовал тяжелый запах падали. Хвост этого запаха вился от грузовика. А тут еще впереди из-за тополей проглядывала полосатая, красно-белая труба хлебзавода с годом постройки и двумя стержнями громоотводов наверху. Яков Андреевич всё сопоставил и остановился, поразившись своей мысли.

Но решил идти до конца.

Забор хлебзавода сплошной, выше человеческого роста. Балагуров дошел до двухэтажного здания проходной. Слева были закрытые ворота из прочной проволочной сетки, на две створки. Здесь еще угадывался трупный дух. По другую сторону крыльца проходной – торговое окошко, закрытое, с ценниками за стеклом.

Яков Андреевич вошел в дверь проходной. Внутри, в холле, путь заграждала будка с турникетом. Позади виднелось большое помещение с мозаикой на стенах, парой-другой кресел и фикусами в кадрах. В будке сидела вахтерша с газетой. Перед вахтершей была панель с кнопками и тумблерами. Балагуров попробовал пройти молча, однако не смог повернуть турникет. Вахтерша спросила:

– Вы куда?

– Я обычный гражданин. Я имею право знать, как изготавливается хлеб, который я ем?

– Вам нельзя без пропуска...

Яков Андреевич обеими руками проткнул ее зонтом – зонт через живот пригвоздил вахтершу к мягкой спинке стула. Голова вахтерши наклонилась, изо рта вылилась темно-зеленая, почти черная жидкость.

– Они все тут заодно! – прошептал Яков Андреевич, вытаскивая зонт.

Балагуров хотел нажать на кнопку, чтобы освободить турникет, но устрашился покойницы. И просто перелез, оторвав себе при этом нижнюю пуговицу на плаще. Яков Андреевич наклонился, чтобы поднять ее, и тут на него со спины напала вахтерша. Обхватила его шею и горячей, тягучей болью вцепилась зубами в ухо. Балагуров закричал, упал на пол вместе с вахтершой.


2


Пацаны – Дима и Вася – давно собирались пробраться на хлебзавод посмотреть, что там. И вот пошли. Причем ночью, часа в два. С собой взяли перочинные ножи.

О хлебзаводе ходили самые разные слухи уже сорок лет – с тех самых пор, как завод построили на месте ореховой рощи и кладбища не то солдат, погибших в 1812 году, не то людей, умерших от эпидемии холеры в 50-тых годах того же века. На территории хлебзавода осталась церковь, переоборудованная под склад. Мрачная, из кирпича цвета ржаного хлеба, она соревновалась по высоте с полосатой трубой пекарного цеха, а зеленый купол, сто лет некрашеный, наливной грудью слепо пялился в небо, угрожая тучам.

Местные жители – а восточнее хлебзавода, на пологом склоне большого холма, был частный сектор и редкие двухэтажные дома, построенные заезжей артелью немцев, которыми заправлял рыжий прусак по прозвищу Табакерка – начали проявлять беспокойство о заводе после того, как при строительстве оттуда на грузовиках, в открытых кузовах штабелями вывозились древние гробы. Стенки некоторых гробов были проломлены, наружу торчали кости – руки, ноги в истлевших штанинах, старые нелепые ботинки, падавшие прямо на дорогу.

Затем у хлебзавода будто начали видеть попа, раньше служившего в той церкви, что стала складом. До построения завода никто про этого попа толком не знал. Он вроде жил на втором этаже часовеньки, что стояла поодаль церкви и занимался в основном тем, что белил и подпиливал деревья, растущие среди могил. Вместо часовни стал гараж.

И вот в глухую полночь мятежный человек – бородатый, патлатый, в черной рясе – приходил под ворота хлебзавода и колотил по ним кулаками. Ворота тогда были не сетчатые, а деревянные. В округе слышалось – бух, бух-бух-бух! Начинали лаять собаки. Сначала одна, потом к ней присоединялись все. Лаяли и завывали.

Кроме того, непонятные, страшные вещи происходили около детского сада, сооруженного подле завода. Одной стороной детсад граничил с заводом, другой выходил на улицу, третьей на пустырь – склон горы, а четвертой черт знает куда. На пустыре, видно, раньше стоял частный дом, потому что там сохранились остатки сада – вишня, сирень росла. Землю кое-где вздыбили поросшие травой бугорки, образуя прямоугольники.

И вот детвора стала рассказывать, что из кустов дремучих сирени выползала покрытая зеленой плесенью и паутиной старуха, которая тянула к детям руку, выставив указательный палец. Палец тот превращался в наполненный светло-зеленой мутью шприц. Старуха норовила уколоть им детей. Дети отказывались выходить из помещения. Никакие уговоры не могли заставить их пойти на прогулку. Вскоре и няня Людмила Окаянная заявила, что видела, как зеленая старуха уползает назад в кусты.

Ходили туда смотреть – разглядели в кустах какой-то лаз, вроде норы, но добраться туда невозможно. Решили сирень вырубить и позвали для этого дворника из одного соседнего двухэтажного дома. Дворник Алексей был еще молод, но из-за врожденного тунеядства не признавал никакой работы. Мать пристроила его дворником и сама подметала вместо него. Пришел с топором и пилой. Бросил их возле сирени и ушел. А потом явилась его мать – сморщенная, как печеное яблоко, старушка – и развела суету вокруг кустов. Размахивала топором, пыталась что-то пилить. Всё усыпалось листьями.

Воспитательницы из детсада наблюдали за ее работой, а затем, поскольку мать дворника возилась больно долго, ушли в здание. Когда они вернулись, то пила и топор валялись на земле, и никого рядом не было. Решили, что мать дворника просто переутомилась и пошла отдыхать.

На другой день из кустов сирени выползали уже две зеленые старухи, в одной из которых дети признали ту самую мать дворника. Алексей пришел с милицией. Милицию представлял собой участковый Иван Деревянный, известный своим ростом – два метра. Чтобы выкурить тех, кто прятались в норе, он встал около кустов и принялся дуть в свисток. Дул пятнадцать минут, но никто не вышел. Тогда он развел руками:

– Ничего я не могу сделать. Надо спросить у начальства.

Неожиданно на сцену вышли трое начальников не милиции, а хлебзавода. Перед проходной они устроили нечто вроде собрания для общественности. Одетые в одинаковые щегольские черные костюмы и черные очки, они походили на особого сорта пожилых стиляг. Это были – директор Черноквасов, главный бухгалтер Глеб Хлебов, и главный технолог Знатный-Пекарь – новатор-технолог!

Перед толпой местных жителей, Черноквасов сказал с трибуны, обтянутой малиновым шелком:

– Мы знаем, что в последнее время тут происходят некоторые я бы назвал события, которые не могут не вызывать беспокойство среди населения! Мы в свою очередь приложим все усилия, чтобы подобные события впредь и на будущее больше не происходили. Спасибо за внимание!


3


К забору хлебзавода пацаны пробрались через пустырь. Раньше тут был дом, усадьба. Хозяева переехали, дом постоял-постоял и стал грустить. Подняла голову крапива, дорожки закрыло травой. А качели, приделанные между двух вишен, сняли соседи и приспособили у себя. Дом осиротел, вроде детей забрали и поселили рядом. Смотри, как играют.

В крыше появились пробоины. Это ржавели и проваливались в черноту жестяные листы кровли. Доски ограды пошли вкось, калитка навсегда отворилась и низом застряла в земле, приросла. Когда крыша совсем покосилась, начали рушиться подточенные влагой стены. Они сыпались кусками, выворачивая наружу плетеную крест-накрест основу из тонких древесных полос, смешанную с глиной. Глина бралась из яра по соседству, пятьдесят лет назад, когда дом построили и отметили в нем Новый год. Весело было, и дом тогда радовался. На дворе метель, а внутри елка, огоньки, праздничный стол, люди.

Через дыры в стене, сырой ветер попадает в некогда жилые комнаты, коридор. Там – бежевые обои в цветочек, выключатель, пришпандоренный к стене отрывной календарь, счетчик электроэнергии на дощатом щитке. А могло быть иначе, если бы Павел кажется Фролов не сказал в свое время детям:

– Не продавайте дом!

Он сам его построил, этот Фролов, и в нем же лежал в гробу, крестом сложив руки и закрыв глаза, а вокруг утирали глаза родственники, и еще важную роль играл табурет – на любых похоронах это одно из главных действующих лиц. Вот дети дом и не продали. Пожили-пожили, да переехали, а дом оставили.

Дом сдался времени через год. Крыша уже лежала вровень с травой, а от стен остались белые корешки, выпирающие из травы. Весь двор совершенно захватили репейник с крапивою, чистотел и безымянная сорная трава. Никто сюда не ходил. Только под осень, те же хозяйственные соседи наведывались и трусили грушу да яблоню. А вишня в июне так гнила, падала.

Вот с этой дикой усадьбой граничил бетонный, с основой из стальных прутьев, забор хлебзавода. В нем был проломлен лаз, за которым неприглядно щетинились кусты. Попробуй сунься. Пацаны ветки отвели и сунулись. И оказались под кирпичной стеной старого двухэтажного здания. На замазанных белым – краской ли, зубным порошком – окнах были решетки. К ржавому железному балкону на втором этаже вела такая же лесенка.

Дима тихо сказал:

– Куда нам идти дальше? Жалко, с нами Валеры нет.

– Валера есть! – прозвучал ответ.

Это старший брат Димы. Поступает в институт. Его в семье теперь зовут не иначе как абитуриент. Наш абитуриент туда, наш абитуриент сюда. Чтобы оправдать прозвище, Валера усиленно читает книжки по специальности – он готовится стать архитектором. Хочет мосты возводить. Любит мосты с младых лет. В комнате у него висит огнетушитель, а все шкафы в квартире, все полки и даже подоконники заставлены домиками и церквями из спичек. Летом Валера сооружает плотину на ручье. Зимой строит крепость из льда, вырубая его топором и придавая брускам вид кирпичей. Ко всему научный подход.

Весной даже камни цветут. Как пригрело солнышко, завелась у Валеры подруга Маша – девушка с хмурым, сосредоточенным лицом. Маша ходила обыкновенно с книжкой. Чтобы все видели ученость. Власть Маша имела над Валерой необыкновенную. Как-то вместо книжки пришла она на свидание с морковкой. Оказывается, полезный овощ! Усиливает токи мозга. На другой день Валера побежал в магазин, купил там пять килограммов морковки и всем домашним стал рассказывать о токах мозга.

– Маша сказала! – размахивал Валера морковкой, – Посмотрите! Вот морковь – не просто так! Мы привыкли есть ее в супе, но это слишком малая доза. Надо есть морковку сырой, по нескольку штук в день, тогда проявляется эффект. Мозг начинает работать быстрее! Важно ее употреблять вместе с зеленью. То есть и вершки, и корешки. Так Маша сказала.

Иногда Маша хмурилась особо и тогда Валера бегал вокруг нее, сам не свой, и пытался острить. Шутил о прохожих:

– О, смотри, смотри какой пошел!

Да еще походку изображал. Но Маша еще больше хмурилась. Тогда Валера припоминал какой-нибудь забавный случай из жизни, рассказывал его и сам же громко смеялся. Вдруг Маша останавливалась и вопрошала:

– Я вот думаю... А почему люди читают мало стихов?

Валера улыбался и отвечал нечто, однако Маша его не слушала и мечтала:

– Ведь если бы люди приобщались к поэзии, если бы каждый – вот как ты, вот как я – читал бы хотя бы по стихотворению в день, и не только про себя, но и вслух, людям, то мир стал бы светлее.

И преображалась лицом – Валера видел в ней ангела. Домой к Валере она приходила только пару раз. Была у Маши странность – она и ее родители ели хлеб выпеченный исключительно на заводе номер четыре. Каждый день, в жару – с мокрыми от пота волосами, а в грозовую непогоду – в резиновых сапогах и клееночном плаще, Маша утром или вечером стояла возле окошка киоска рядом с проходной завода. Хлеб покупала. Там Валера и встретился с ней впервые. И с радостью взял на себя заботу брать хлеб и для Маши, а на свидании отдавал. Однажды он заметил, что Маше мало приносимого им хлеба. Она, тайно, покупает еще! Спросить, зачем ей это, Валера не решался. Но услышав в трамвае разговор двух пассажиров о том, что хлебзавод номер 4 делает какой-то особый хлеб, решил узнать, что к чему. А тут и младший брат вперед полез.

Дверь на железный балкон отворилась. Вместе – Дима, Валера и Вася – подняли головы. С балкона человек сыпанул на них песком или крупной пылью. Она падала долго, делая воздух молочным. Валера отчего-то сказал замедленно, басом:

– Я люблю сдобные булочки.


4


Балагуров в помрачении сознания дергался на полу. Кричал и старался сбросить с себя вахтершу. Рванул что-то – оказалось, что снял с головы вахтерши кожу и вместо там была другая, темно-синяя, с проемами рта, ноздрей и яркими белыми глазами на всем этом. И оранжевые кривые зубы.

– Ох! Ох! – захватал воздух ртом Яков Андреевич. Вахтерша выгнула его по хребту, надавливая коленом в спину. Кто-то приблизился – Балагуров увидел ноги в узких серых штанах. Тук. Тук. Вахтерша ослабила хватку. Балагуров встал на карачки, тяжело дыша. Смотрел в пол, затем поднял голову. Перед ним высокий человек. Стальной клюв закреплен на его носу с помощью пояска из металлических пластин. Поясок обнимает голову за ушами. На клюве блестит зеленая жидкость. Балагуров посмотрел на тело рядом с собой. На ту лысую синюю нелюдскую голову. Висок был пробит, оттуда на пол стекало это самое зеленое.

Человек с клювом сказал:

– Я из сопротивления! Егор. Хорошо, что вы наконец пришли! Надо скорее уйти отсюда.

– Куда?

– В Пузиум.

Егор подошел к стене и отодвинул в сторону плакат со стихотворением про пшеничный колос. За плакатом обнаружилась сетка вентиляции. Егор снял ее и показал Балагурову на проем:

– Сюда.

Яков Андреевич полез. В застенке было тесно и воздух сухой. Двигаться можно только в сторону. Егор оказался рядом, отпустил плакат – тот принял обычное положение.

– А сетка? – спросил Балагуров.

– Не важно. Отправляйся в Пузиум, – и до боли сжал плечо Якова Андреевича.

Что такое Пузиум? В серой умственной пустоте Балагуров услышал пророчество:

– Они меняют стены.

И оказался в комнате с булками. Булки лежали штабелями на деревянных полках – древних, как ладья в музее. Давно, еще в молодости Балагуров видел такую ладью. Широкие, изогнутые доски бортов, в глубоких царапинах, были бордово-коричневого цвета.

– Пузиум – это психическое убежище, которое в момент особого страха может стать физическим, – сказал Егор и ударил Якова Андреевича по голове батоном.


5


Цветок. Пахнет. Он белый. Это яблоня. Весной цветут деревья. За заборами. С горки по старой асфальтовой дорожке течет ручей. Он несет мелкие камешки сверху вниз. Там есть гранит и другие. Мелкие. Камешки. На горе давно был ключ, потом иссяк, теперь его пробивает иногда. Неподалеку есть водная колонка (волонка – называет ее мальчик Костя трех лет, что живет в доме рядом). Там тоже холодная и вкусная вода. Но в ключе она была вкуснее. Никто уже не пробует ее на вкус, даже собаки. Кто же будет с асфальта воду лизать? Через щели в асфальте этот ключ пробивает. Родник древний. Можно конечно представить, как вода находит себе путь через почву, меловые отложения, или просто плещется под коркой асфальта, только зачем? Льется и всё тут.

А этот проулок, что с родником, выходил на другой. И с него шла железная лестница, почти корабельный трап – на высокую травяную гору. На ней стоял за забором дом, где жили Клубничкины – три сестры и пожилые, но моложавые еще их родители. Разница возрасте у сестер – по году. Надя нравится Яше больше. Она умная. С ней можно поговорить о книжках.

Закружилось, резко запахло цветом яблочным. Взволновалось гибким, стеклом переливчатым, дыряво-расходящимся истончающимся.

И он идет под ручку и она идет паркетом, скрипучим, а кругом картины на стенах. А потом выход наружу к солнцу и звуков больше. И уже по асфальту.


6


Отсюда долина нижней, плоской части города – как на ладони. Солнце садилось, Помрачнел Мошерский спуск. По щербатым булыжникам мостовой было тяжело идти, но они шли. То с одной, то с другой стороны между кустов и остатков сада выглядывали заброшенные дома. Дырявые крыши, балки поперек, выбитые окна. У обочины по желтому песочку тек ручеек. Наверху спуска был родник, никак унять его не могли. Пробовали в грунт закопать, бетоном залить, а он всё пробивал и наружу вытекал, чтоб вниз бежать, камешки нести.

Двери в подъезды жилых домов все как один выкрашены в бордовый цвет. Маленькие дома, о два этажа. Дома-то маленькие, а люди в них живут обычного росту. А то бы жили тоже маленькие, больше бы их там помещалось. На подоконниках чайнички мятые, горшки с цветами зелеными, темно за оконцами, садится солнышко, тихим мраком скоро земля покроется. Тихим мраком.

Сидит возле крылечка бабушка в синем пальтишке, мелким товарцем торгует, старьем. На газетке всё разложено. Гармонист фарфоровый, шапку алую набекрень лихо сдвинул – играй вовсю! Собачка-копилка на задних лапках тявкает. Дай! Дай! Дай! Значки да рваные цепочки, солдатик – в ружьё, да штыком, оловянный – замри.

И среди барахла того коробочка лежит. Настоящая шкатулка картонная, словно бархатом фиолетовым обшита, на крышке бумажка прилеплена. Написано: "Лоботомия. Сделай сам".

– Смотри, смотри! – и Надюша Яшу тащит к этой газетке с товарцем ведет, на шкатулочку показывает, шкатулочку в руки берет, вертит ее и разглядывает.

– Не открывайте, – сердито говорит бабушка. Снизу-вверх смотрит желтоватыми глазами. Лицо в морщинах, будто очень задумалась и так застыло навечно. Течет ручеек по мостовой, камешки несет.

– А может мы купить хотим, – говорит Надюша.

– Не покупать же кота в мешке, – добавляет Яков. Серьезным вдруг стал. А в Пузиуме он корячится, голову руками схватил – разрывается голова, надувается изнутри, кожа лопается. Пузиум это место наибольшего сосредоточения и понятия основ вещей.

А здесь солнышко садится.

– Я куплю, – говорит Надя. В коробочку она заглянула – там руководство с картинками и два длинных инструмента, похожих на тонкие молоточки с острыми рукоятками. Стальные молоточки цвета потемневшего серебра. Этим надо обладать.

Потом Яша с Надей снова шли по булыжникам, держась за руки, и прыгали по одиночке через темные дыры в улице, пока не спустились до основания спуска. И Яков проводил Надю домой, уже вечером, а сам по прохладе возвращался к себе. В Пузиуме смог наконец узреть происшедшее без него.

Вот совсем уже почти ночь, большая кухня в доме Клубничкиных. Деревянный, крашенный коричневым пол. Окно растворено в сад – оттуда сирень бьет запахом одуряюще. На стене газовая колонка, в ее отверстии колеблются два язычка синего пламени. Большой и поменьше. Колонка гудит – в смежной с кухней ванной набирается горячая вода.

Перед окном стол. Сидит Надюша и раскладывает на столе содержимое шкатулочки, читает и смотрит на молоточек. Почитает, на картинку поглядит и эдак повернет молоточек перед собой. Из сада слышна теплая майская ночь. Жук пролетел, тихие шаги пешехода, соловей голос подал. В такую ночь надо идти и дышать. И трогать доски забора руками, и корявые стволы вишен, и прийти на скамейку с гитарой затем, чтобы перестать играть и эту слушать полную звуков тишину.

Надюша решила, что надо сделать, что без этого нельзя, ей очень хочется попробовать. Как нарисовано, как написано. Хорошо всё запомнила. Все уже спят.

Оттянуть веко, ах как тверд молоточек, когда его туда засовываешь, поверх глазного яблока. Дождаться бы яблочек – только отцвели, завязь есть, а вот и вишня цветет, не просто белым, а с розовинкой, какая боль!

Яша соловьем невидимым хотел в окно влететь, жуком предостеречь, собаки лаем разбудить, вором ночным напугать переполошить, но язык безвоздушно туда-сюда болтается, рот раскрыт – далеко Пузиум и близко, здесь и там, по себе сам.

И на другой день под вечер. Ему ведь не сообщили. А он идет себе по лестнице той железной. Букет несет. Вокруг и так всё цветет, а он по пути редкого цвета сирени наломал и несёт. Встречают его две другие сестры, а Нади нет. Те говорят:

– А у нас беда случилась, Яша.

Он сразу и понял. А в доме она сидела, одна в комнате, с налитыми кровью глазами, вокруг глаз всё распухло и было не то бордовым, не то синим.

– Я вот что сделала, – она сказала, тускло как-то, и вроде смеясь. А потом добавила:

– Я ничего уже не соображаю.

Сёстры кудах-кудах, родители к двум разным докторам пошли спрашивать, что делать, а саму Надю еще утром в поликлинику водили. В большой комнате на серванте возле стеклянного барана коробочка "Лоботомия" лежала, рядом бумажка руководства. Яша всё это взял в комнату к Наде, там на кровать подсел. Надя сидит и вперед глядит, головой качает. Яша за руку ее, будто чужую. Спросил:

– Ты всё помнишь? Меня помнишь? Кто я?

Помнит. Считать-читать умеет. А как голову к нему повернула с зенками надутыми – встал и ушел. Коробочку с собой прихватил.

Несколько дней подряд Балагуров посещал Клубничкиных. Надя выходила к нему в гостиную, что-то говорила. Сеструхи-кудахи даже сказали:

– Она у нас умница. Она теперь даже с нами платья все перемеряла. То не хотела, всё в одном ходила. А теперь прихорашивается.

– Ничего, мы к лету ей новое платье справим! – сказал папа Нади. А та рот открыла и заулыбалась. Потом, как-то Яша и Надя были одни, Яша говорил ей:

– Сначала я поставлю себя в равные с тобой условия, только так. Потом мы начнем восполнять всё. Наши умственные способности. Будем развиваться, читать энциклопедии, справочники. Мы-то остались прежними, ты осталась прежней, и я тоже останусь. Всё станет как было.


7


Как Яша предлагал Наде руку и сердце.

Здравствуй, осень! В день, когда деревья горели золотым листом под пасмурным небом, Яша пришел просить руку Наденьки. Принес ей в подарок пачку соли. Прошел на кухню, поставил на стол, говорит:

– Дай-ка хлебца.

Надя кладет перед ним буханку, нож. Яша отрезал ломоть, посолил:

– На-ка!

Наденька попробовала, глаза заиграли, обрадовалась:

– Ммм... Соленый!

Балагуров огляделся, подумал.

– А дай-ка теперь огурчик.

Появился огурчик. Яша его – вдоль на две половинки, просыпал солью, потёр одна об другую, протягивает Наде:

– Теперь пробуй.

Откусила.

– Ты знаешь, совсем другой вкус!

– Соль! – Яша показал на пачку, будто представляя друга, рубаху-парня, умельца народного. Рубанком терем выстроит, клад со дна морского достанет. Наденька взяла ту пачку, начала читать.

– О, из Одессы!

– Ну! – дескать, другую и не держим.

Закружило Яшу Якова, Якова Яшу в Пузиуме, истончаться стало, рваться едким кружевом. И закувыркался Яков Андреевич в воздухе прямо у проходной хлебзавода номер четыре. А потом на асфальт ладонями ляпнулся да коленями стукнулся. Ох и больно!

Встал и отправился домой. Про зонт забыл. Скорее бы до аптечки, помазать ранки зеленкой!


ГЛАВА IV – СТОЛИЧНОЕ ЖИТЬЁ-БЫТЬЁ


1


Пока Яков Андреевич на хлебзавод ходил, Коля отправился на Аблакатскую, в издательство к Бурлюку. Улица Аблакатская – прямая и светлая. По середине ее два ряда серебристых тополей и аллея со скамейками. На Аблакатской дома стоят каменные, на три-четыре этажа, украшенные разными лепными финтифлюшками. Иногда можно видеть голых скульптур, поддерживающих то карнизы, то балконы. И гипсовые виноградные гроздья.

Подойдя к дому нумер четырнадцать, Коля посмотрел наверх – высоко. Толкнул громадную дверь, она сопротивилась мощной пружиной. Коля еще больше помрачнел – даже пружина против него, а что говорить о Бурлюке? Зачем Коля вообще сюда пришел?

– Как пройти в издательство "Кормчий"? – спросил он у бабушки, читавшей газету в стеклянной загородке у входа.

– На третий этаж, а там направо дверь, – ответила она и, поправив на носу очки, вернулась к своему занятию. Коля поднялся, считая глазами ступени. Постучал в дверь с табличкой "Кормчий".

– Войдите! – раздался плоский голос без возраста. Коля отворил дверь и приготовился зажмуриться от сияния, которое должен был излучать Бурлюк, но вместо этого увидел маленького человека, сидящего за большим столом в просторной комнате, где вполне можно пускать бумажные самолетики. На стене позади Бурлюка висела в серебристой рамке фотография, под стеклом – между карамельными стволами вековых сосен летит огромный ворон.

– Здравствуйте, – сказал Коля.

– Здравствуйте, – ответил Бурлюк.

– Здравствуйте, – снова сказал Коля.

– Я Матвей Иванович, что вам нужно? – Бурлюк положил руки на стол и сцепил пальцы.

– Я Николай Ноликов. Вам Запечный обо мне писал. Я тогда еще отослал вам бандероль. Год назад. Вы помните?

Бурлюк нахмурил совиные брови и стал вовсе похож на какого-то филина. Только копна волос и спасала от полного сходства. Коля переступил с ноги на ногу.

– Да, я помню, – сказал Бурлюк, – Сюжеты мне подходят, но у вас язык хромает. Я дам адрес, схОдите по нему, да? Умные люди обучают языку, в домашних условиях. Передадите им записку, я сейчас черкну – это чтобы с вас не заломили цену, а не то как заломят! Пройдете у них обучение, возвращайтесь ко мне – поговорим. Где-то через месяц, да? У вас есть, где жить?

– Есть.

– Вот и отлично. Идите к Метищевым, это супружеская пара, они обучат вас языку, да? До свиданья, – Бурлюк протянул Коле записку и визитку с адресом.

– До свиданья. Спасибо!

Коля поспешил выйти. Впереди появилась маленькая надежда.


2


Метищевы жили на Баггавутовской, в приземистом трехэтажном доме, выкрашенным в цвет зеленой плесени. На первом этаже была стоматологическая клиника – ранее это помещение занимал магазин художественной самодеятельности – и прямо над нею находилась квартира, куда позвонил в дверь Коля. Открыли сразу, будто ждали, подслушивая у порога.

Хозяева оказались парой средних лет. Он был в потертых голубых джинсах и клетчатой рубахе, а она с длинными волосами и в кофейном платье. По очереди протянули руки:

– Алиса.

– Женя.

Услышав имя Метищева, Коля сразу почувствовал к его носителю расположение. Не напыщенно Евгений, но Женя. Метищевы улыбались. Пригласили его в комнату, снабдив тапками сомнительной наружности. Женя на ходу развернул предъявленную записку от Бурлюка и сказал:

– Хорошо. С вас мы много не возьмем. Пускай будет сорок тугриков. Осилите?

– Да, – ляпнул Коля и тут же решил, что надо давать телеграмму в Ситцево.

– Давайте начнем прямо сейчас, – предложила Алиса, блестя зелеными глазами.

– Да, а что, давайте прямо сейчас! – воодушевился Женя. Его супруга добавила:

– Пока тихо, а то вы не представляете, как раздражает, когда внизу бормашина начинает жужжать.

– Да, – покачал головой из стороны в сторону Женя, – как начнет жужжать. Вот так – иииии! иииии!

Он посмотрел в пол и погрозил ему пальцем. Колю провели в затрапезную кухню и усадили на табурет за столом. Гудела газовая колонка, в ее нутре колебался синий огонек. Мрачные обои, покрытые матовым слоем жира и грязи, служили беговой дорожкой для тараканов. На подоконнике бормотало радио. Алиса поставила на плиту чайник и принялась шуршать чем-то в шкафчике, а Женя сел напротив Коли и сообщил:

– А вообще-то мы графья, да-с!

– Мы потомственные дворяне, – отозвалась Алиса.

– Как видите, всё это, – Женя обвел руками кухню, – Это из-за большевиков. Если бы они, тогда, семьдесят с лишним лет не забрали у нас всё, разве прозябали бы мы с Алечкой в таких условиях?

Алечка хмыкнула.

– Ооох, – вздохнул Коля.

– Да уж, эти большевики, – закивал Женя. Он весь подался вперед, заложил ногу за ногу и обхватил руками колено.

– А вот скажите, – спросил он Колю, – Вы убираете в своей квартире?

И испытующе посмотрел. Коля неуверенно сказал:

– Да.

– А в чужой квартире убираете?

– Нет, почему?

– Вот! – Женя поднял указательный перст, – Поэтому стране нужен царь! Все эти советы с депутатами, все эти президенты – разве страна – их? Скажите мне? Их?

– Страна общая.

Алиса снова хмыкнула, а Женя бросил на собеседника победоносный взгляд:

– Если страна принадлежит царю, то он в ней хозяин. Он заботится о стране, как о своей квартире.

Коля почесал лоб:

– Но вы ведь не сильно заботитесь о своей квартире.

– Не надо сравнивать! Разная степень ответственности, разные материальные возможности! Мы – жертвы обстоятельств, а царь – это устроитель обстоятельств. Так было заведено испокон веков, но пришли большевики – и смотрите, до чего мы докатились. Слава богу, интеллигенция и капитал сейчас начали поднимать голову... А вдумайтесь в слово "государство". Это производное от го-су-дарь. Всё вокруг него сплочено.

Алиса положила на стол пачку печенья и с умильной строгостью сказала мужу:

– Женечка, ты своей политикой напугал молодого человека. Давайте кушать чай.

– Давайте! Давайте! – Женя потер ладонью о ладонь и разорвал обертку печенья.

– Начинаем первый урок, – сказала Алиса. Женя указал рукой на чашку:

– Чашка. Повторите.

– Чашка, – сказал Коля.

– Не хотите ли этого вкусного печенья? – Алиса приподняла пачку.

– Да, – кивнул Коля.

– Нет, – поправил его Женя, – Надо сказать: "Нет, благодарю вас, не хочу".

Коля повторил. Метищевы ласково на него посмотрели. Все молчали. Чувствуя потребность совершить поступок, Коля взял чашку и собрался отпить, но Женя предупредил его:

– Нет-нет.

Коля поставил чашку. Женя улыбнулся:

– У нас ведь урок. Всему свое время.

Алиса добавила:

– Вы думаете, что просто пьете чай, а на самом деле идет обучение. Наш метод отличается от всех прочих, мы создаем обстановку домашнего уюта, непринужденности. Только в таких условиях можно выучить язык.

– Мы шли к этому долгие годы, – сказал Женя, – Такая методика, как у нас, она ведь не возникает просто так. Пробы, ошибки, опять попытки познать истину. Как стать учителем – вот вопрос. Мы это поняли.

– Да, поняли, – кивнула Алиса, – А теперь возьмите пожалуйста эту чашку и отпив из нее, скажите: "Отменный чай".

– Отменный чай!

– Замечательно. Передайте мне солянку.

– Это – "солянка", – Женя указал на предмет. Коля взял солянку и протянул Алисе.

– Нет-нет, – ответила та, – не мне, ему! – и указала на мужа.

– Почему? – спросил Коля.

– Так надо.

– Хорошо.

Женя принял солянку и подозрительным взглядом уставился в ее содержимое.

– Соль, – сказал он, – Соль.

– Повторите, – обратилась Алиса к Коле.

– Соль.

– Отлично.

Во вторник, четверг и пятницу Коля посещал квартиру на Баггавутовской. Он привык к хозяевам и к запаху медикаментов, который то и дело просачивался из зубной лечебницы. Не мог смириться только со звуком бормашины и заслышав его, умолкал и бледнел. Однажды ему даже приснилось, что вот пришел он к Метищевым, идет урок как обычно, и тут в дверь начинает ломиться стоматолог. Метищевы прячутся под кровати, и места для Коли там нет. Коля подпирает спиной дверь, а доктор просверливает ее с той стороны. Коля подбежал в окну, прыгнул и проснулся за секунду до приземления.

К концу месяца Ноликов стал тяготиться занятиями и был рад, когда Женя сказал ему, что больше учиться здесь ему не нужно – остальному научит жизнь. И вручил бумагу об окончании курса, с двумя подписями – обоих супругов. Прощались с улыбками. Стоя в дверном проеме, Женя махнул рукой и напутствовал:

– Держитесь благородных людей, Коля! Они никогда не подведут, их кровь проверена временем.

И закрыл дверь. Коля затопал ботинками по ступенькам. Скорее из этого дома.


3


Кроме уроков на Баггавутовской, весь этот месяц Коля Ноликов осваивался в столице. Спал до полудня, в то время как Балагуровы ходили на цыпочках и поочередно отправлялись в магазин покупать для гостя лакомства, дабы поддержать его мозг. В полдень Коля просыпался и облачался в халат. Халат ему подарили в дорогу. Кажется, тетя. По ее мнению, каждый писатель ходит дома в халате. И работает тоже в нем. Сидя в кабинете. У Коли еще нет кабинета, зато есть халат. Ничего, будет и кабинет.

Коля совершает омовения, кушает и, перекинувшись парой слов с Балагуровыми, одевает лучшую одежду и спускается во двор. Там он беседует со спивающимися мужичками, играющими в домино. Идет смотреть, как дядя Саша Иванов, растворивший створки гаражной двери, чинит свой допотопный автомобиль. Иногда Коля дает советы:

– А вот там? Масло не протекает?

Дядя Саша Иванов работает молча, не отвлекаясь. Вечером, ровно в девять, Коля наблюдает, как пожилая женщина из среднего парадного выходит в халате и тапочках в палисадник, скидывает обувь и минуту стоит возле березы, держась рукой за ствол. Затем обувается и идет домой. Тоже вечером Коля гуляет в центре города, рассматривает прохожих и нарочито задумывается. Он ведь писатель, ему положено.

В центре Княжих Бар есть площадь с фонтаном, куда бросают монетки, загадав предварительно желание. Площадь со всех сторон зажата высокими домами. Кажется, будто человек на этой площади находится на дне увеличенного, каменного ведра для мусора. Ромбический кусок неба где-то там высоко. Площадь называется Зеленая – в память о бывшей здесь роще.

Сумерки, ходят праздные люди. На скамейке сидит компания, один играет на гитаре и бездарно поет. Вдоль пыльного газона, нагибаясь, шагает трехлетний ребенок – ловит катящийся от него воздушный шарик.

Коля подошел к киоску "Соки-Воды". За прилавком – уставшая продавщица в белом переднике и чепчике. Перед нею – конические емкости с разноцветными сиропами. У каждой на конце – краник. Вовсю ползали, иногда взлетая, тигриного вида осы.

– Мне крюшон, – сказал Коля, расплачиваясь медным пятаком. Продавщица налила красного, шипучего напитка. Коля выпил залпом, попросил еще. Второй стакан он пил уже глотками, не спеша.

– Вы очень колоритно пьете, – прозвучал голос. Коля обернулся и увидел человека лет двадцати пяти. Чернявый, горбоносый, волосы взяты в хвостик, живые глаза. Коля спросил:

– Что вам нужно.

– Я Игорь, режиссер и... – замялся, – художественный руководитель любительского театра "Золотой глобус". Приходите на актерские пробы. В эту субботу, на шесть часов вечера.

И сунул визитку:

– Ну, счастливо!

Коля прочитал на визитке: Игорь Т. Ростопчеев. Были там адрес и телефон. Вслед Коля крикнул:

– По этому адресу?

– Да! – Игорь уже далеко отошел.

Как быть? На минуту Коля выпал из окружающего мира – представил себя актером. Жизнь закружилась, закружилась. Приходит на пробы, проявляет неожиданно для всех яркий актерский талант. Его берут. Первой же эпизодической ролью перетягивает весь спектакль на себя. Зрители буквально требуют – Ноликову главную роль! Но вот уж и этот театр для него тесноват. Приглашение из другого, большого, главного столичного. Но Коля не загордился, а в свободное время продолжает играть и в любительском. Одна труппа – для выработки мастерства, другая – для души. А как же быть с писательством? Коля сник, но сразу воспрянул – удастся совмещать. Были же примеры.

Коля заказал себе еще стакан и так его красиво выпил, что рядом с ларьком устроилась очередь жаждущих. Когда все были удовлетворены, продавщица заметила Коле:

– Вам бы в рекламе работать.

– Я по другой части. Я писатель. – Коля сразу покраснел и отошел.

На другой день он снова был на Зеленой площади и заказывал себе крюшоны. Но пил их так, будто это керосин. Кривился, морщился. Стоял возле ларька и пил. Прохожим может и хотелось пить, но они видели Ноликова со стаканом в руке.

В пятницу был последний урок у Метищевых, а в субботу Коля собрался на актерские пробы.


4


Солнце устало, стало падать. Воздух его поддерживал, но солнце все равно спать хотело. Раскаленным огнем повисло за городом, очерчивая черным изломы домов. Валя – внучка той билетерши Кульбиничны – не знала, как и сколько добираться до Ростопчеева на пробы в "Золотой глобус", поэтому решила идти пешком. Так вернее. Надо было к шести часам. Вот она вышла из метро на Владимирском рынке и потопала по Краснокирпичной. Это такая длинная, накаленная за день улица. Даже деревьям на ней тяжко – а деревьев там в некоторых местах вовсе нет. Это где всякие модные магазины для особо богатых. Возле таких магазинов вместо деревьев стоят люди, одетые лакеями. И вместо асфальта – серая плитка. Летом еще ничего, а когда снежком ее притрусит, плитка становится костоломной. А там где асфальт – по бокам улицы даже парки появляются.

Один парк малый, но старый. От громадин-кленов днем темно. Скамейки тоже, под цвет кленовому листу. Другой парк такой – лужайки и фонтаны каскадами. Вроде и почти глушь, а такие фонтаны. И дети в них балуются. А поодаль стоит одноэтажный дом, там писательница какая-то жила. Когда фонтанов еще не было. Это напротив школы.

Валя прошла школу и мимо трамвайного депо на другой стороне. Потом вдоль библиотеки – большое здание, этажей восемь, а в середине архитектурная вычурность – актовый зал, что снаружи выглядит как летающая тарелка. Будто летела тарелка и встряла в дом. Вот как выглядит. Дорожная развязка, эстакада возле глубокого озера, что зовется просто – Глинка. Оно круглое и спокойное. Над ним хрущобы видны, на высоком берегу, почти на горе. А с другой стороны в Глинку скидывает отходы обувная фабрика. И возле всего этого трассы переплетаются. Машины шумят, ревут, вонь, гарь. Железная дорога тоже рядом проходит. Над ней капитальный мост. Валя по этому мосту. Смотрит вниз, на рельсы, провода. Какая-то еще стройка, рабочие сваи заколачивают. Бом, бом, бом! Сваи так они заколачивают.

А дальше автовокзал и базар. Толчея, люди толкаются. Ряд железных бараков с яркими лампочками – казино. Потом местность угроханная, сидят воры на парапете возле пустой автобусной остановки, воры отпетые, прожженные, опустившаяся мелочь. Вале на улицу Комаринскую, она где-то там, среди зеленых холмов. На них высотки растут, но больше видно крыши частного сектора. Вон школа – чудо-школа! Маленькая, рыжая, перед ней забор деревянный, за забором сад яблочный, а стоит она на пригорке. В такой школе можно набраться знаний.

Вдруг на Валю сзади прыгнул человек, повис на плечах, засмеялся. Валя с человеком закружились на месте. Валя – руки расставив, человек хохоча и пытаясь обхватить ее ногами. Чтобы сбросить противника, Валя замерла и упала на спину.

– Ох! – крикнул человек.

Он больно стукнулся об асфальт. Валя вскочила и посмотрела на человека. Тот лежал и обиженно показывал ей смятый листок бумаги. Написано: "У кого нет коня, все садитесь на меня". Человек спросил плаксиво:

– А это зачем цеплять было?

– Я не цепляла! Зачем мне?

Человек вытянул к ней руки, чтобы подсобила ему подняться, но Валя уже шагала дальше. Слева по улице пошла высокая бетонная стена, а на ней гаражи. Дети с грохотом бегали по их крышам, смеялись. Сразу за стеной, на пригорке прилепился пятиэтажный дом. К нему вела металлическая лестница, а еще через крапиву взбегала светлая тропинка. А если с коляской? А если человек купил холодильник? Наверное, там с обратной стороны есть более удобный подход.

На дальнем углу дома висел телефон под козырьком. Валя решила на всякий случай позвонить Ростопчееву. Бросила монетку, набрала номер. Трубку сняли. Валя сказала:

– Алло, это Игорь?

– Да я.

– Вы мне недавно дали визитку, чтобы я пришла на актерские пробы. Меня зовут Валя, помните?

– Да, помню.

– Так я уже приближаюсь, я уже на вашей улице.

– Где вы?

– Прошла мимо бетонной стены.

– А. Идите прямо до высоток, там сверните и спускайтесь до такого одноэтажного уродливого строения справа. На нем номер 22. А напротив будет высотный дом под таким же номером. Вот туда и заходите.

– Поняла. Ждите.

И Валя повесила трубку. Дальше был базарчик – у обочины расположились, сидя на ящиках, бабульки, торгующие зеленью, солеными огурцами из пластмассовых ведер, завернутым в марлю творогом, желтыми брусьями домашнего масла, баночками хрену вперетёрку со свеклой, картошкой и папиросами. Валя купила один соленый огурчик и на ходу его схрумкала.


5


Дверь открыл хозяин – одетый в джинсы и футболку Ростопчеев. Он был в тапочках. Переступив порог, Валя замялась, спросила:

– Обувь снимать?

– Да, тут чисто, – ответил Игорь. И Валя в носках пошла по паркету. Ростопчеев пригласил ее в комнату. В квартире была еще кухня. Но он пригласил в комнату. В самом деле, не приглашать же человека в кухню. Хотя иногда приглашают сразу в кухню, в этом нет ничего такого.

В комнате была лишь необходимая мебель, из чего Валя поняла, что Игорь снимает квартиру. У стены стоял шкап. К другой стене прислонились гитара и большая абстрактная картина без рамы. Ближе к балкону располагалась наскоро застеленная кровать. Была еще одна, явно пустующая кровать и кресло. Стулья и табуреты не наблюдались, хотя возможно, Ростопчеев их перед приходом гостей коварно спрятал. А на стене висела книжная полка в несколько уровней. Мягкими корешками пестрели книги по психологии, финансах и глянцевыми важно блестела фантастика.

– А много придет людей не пробы?

– Еще пять или шесть человек, скоро подойдут, – Игорь сел в кресло. А Валя на край кровати, которая не возле балкона. Кровать жесткая, на таких спят сколиозники, лицом повернувшись к потолку.

– Расскажите мне о театре, – попросила Валя.

– Что же, расскажу, – Игорь ногу за ногу закинул, – Театр наш называется "Золотой глобус", но это вы уже знаете. Я его режиссер и художественный руководитель. Это некоммерческий театр, то есть мы не выступаем за деньги.

– А где вы выступаете?

– У нас есть зал, нам дают зал в студенческом клубе Института геодезии. Наши зрители это пока в основном студенты. У нас портфель, в нем тридцать пьес, я их лично подготовил, они готовы к постановке, мы их ставим.

– А сколько у вас актеров?

Игорь сплел пальцы обеих рук на своем колене и ответил:

– Сейчас у нас смена состава. Нас было пятеро, двое больше не хотят ничего делать. Есть еще Марина, она сейчас уехала из города, но через неделю вернется. И я тоже играю. У меня есть фотографии с наших спектаклей, могу показать.

– Да, это интересно.

Ростопчеев взял с книжной полки плотный конверт, достал оттуда пачку снимков:

– Только аккуратнее.

Держась исключительно за края, Валя просмотрела снимки один за другим. На них, в обстановке затемненной сцены, подле торшера или топчана, были Игорь и другие актеры, одетые с особой тщательностью. Ростопчеев пояснял, какие это спектакли и что за роли. Потом разговор зашел о театре. Валя сказала:

– Я последний раз была в "Черном круге", мне не понравилось. У них сильно проявился мещанский, пошлый уклон.

– Да, – ответил Игорь, – "Черный круг" – это вообще не театр. Я был там недавно и совсем не увидел режиссуры. Сов-сем.

– Мне нравятся театральные постановки тридцатилетний и больше давности, я видела в записях.

– Я хожу в "Молодость". У меня там знакомые.

Позвонили в дверь. Со словами "Открыто!", шаркая тапочками, Игорь пошел открывать. На пороге стояла девушка в очках, с длинными волосами. Вошла. Судя по всему, она с Ростопчеевым была знакома:

– Так вот где ты обитаешь!

Тот ответил невразумительно. Валя подала голос, представившись. Девушка сказала:

– Лена.

Сняла обувь. Начала оглядывать комнату, потом заговорила об институтских делах и Валя поняла, что Лена – одногруппница Игоря. Потом Игорь появился с бутылкой пива, открыл и стал наливать в бокал. Валя возразила:

– Нет, спасибо, я не пью пиво.

Замерли. До Вали дошло, что Игорь вовсе и не собирался предложить пиво. Он наливал себе и Лене. Ростопчееву тоже стало неловко. Он сказал:

– А воду из бювета будете?

– Нет, спасибо. Я вообще не хочу пить.

Выпив бокал, Игорь взял гитару и принялся исполнять шуточные песни. При этом он подмигивал Лене, приступая к особо, по его мнению, забавным местам. Лена в ответ посмеивалась. Вот так:

– Мхы!

И трогала очки. А Валя, когда Игорь обращал на нее свой взор, почему-то глупо улыбалась. Выходило это само собой, без участия мысли. Пение длилось бы вечно, но в дверь снова позвонили. Ростопчеев открыл. Новый человек был худ, угловат, из тех, кто рано старится. Игорь его представил:

– Это Борис! – сделал ударение на "о".

Оказалось, Борис иногда тоже участвует в постановках. На подхвате. Знает наизусть весь репертуар. Старый друг Игоря. Борис сел на кровать, больше молчал, смотрел отрешенно в пол и на свои носки. Разговор шел вяло, состоял из отрывочных предложений. Темой служили предметы, расположенные в комнате. Под кроватью лежал магнитофон и всё записывал – хозяин собирался в одиноком спокойствии проанализировать беседы с актерами.

Борис: А что это картина у тебя до сих пор стоит?

Лена: Игорь, это ты нарисовал?

Игорь: Нет, не я. Это приятеля картина, но пока стоит у меня.

Лена: А я думала, ты рисуешь.

Игорь: Я так рисую, как все рисуют. Могу что-то накалякать.

Борис: На гитаре еще играешь?

Игорь: Так играю, для души, когда есть время.

Лена: А я не знала, что ты на гитаре играешь.

Борис: Он у нас скромняк.

Игорь: Да ну.

Валя смотрела на говорящих и на люстру. Чего-то ее люстра привлекла.


6


Наконец все были в сборе на квартире Ростопчеева. Пришли еще две девушки – толстая Юля в светлом платье и худая Маша в темном брючном костюме, а также Коля Ноликов. Маша сказала, что играть в театре не будет, и пробоваться тоже не будет, а просто понаблюдает.

Все почему-то отправились курить в кухню. Кроме Ноликова и Вали – они не курили, но пошли. В кухне была дверка на балкон. Там-то и собрались все курцы. Валя встала на цыпочки и заглянула через тела. С балкона, с немыслимой высоты открывался вид на лес и далекие дома. Дом ведь стоял на холме, поэтому высота здания многократно умножалась. Ноликов тоже посмотрел и вообразил, как балкон обваливается и все стоящие на нем падают. Опасное дело шестнадцатый этаж.

– Высоко, – сказал Ноликов Вале.

– Отсюда с парашютом можно прыгать. Или с зонтом, – ответила. Поговорить не успели – толпа вышла с балкона, неся во рту окончания слов. Вернулись в комнату, расселись. Растопчеев снова поведал о своем театре, теперь уже для всех. На середине рассказа он взял в руки толстую папку в красной обложке и, не раскрывая ее, пояснил:

– Вот здесь уже наработано тридцать пьес, готовых к постановке.

Половина пьес были известных авторов, половина – самого Растопчеева. Далее Игорь утешил слушателей:

– Не бойтесь начинать, все когда-то начинали. Я тоже когда-то играл в массовках, я с них начинал, и вот постепенно стал, как видите, режиссером. Ну, давайте перейдем к пробам?

И все согласились:

– Давайте.

А на улице уже солнышко поугасло и садилось, и дом высотный бросал свою тень-скалу вниз, впритык к озеру перед лесом. Разговор зашел об искусстве перевоплощения и умении изображать. Ростопчеев показал, как надо изображать. С тяжелым вздохом он провел руками по лицу и стал говорить с пространством, обращаясь то к стене, то к окну.

– Интеллигенция поднимет голову! – сверлил он стену взглядом, – И спасет это стадо! Ведь всякое общество, всякое общество можно уподобить стаду, а стадо без пастыря подвержено опасности. Раньше был монарх, но теперь монарха нет, поэтому интеллигенции брошен вызов – заменить собой. Великие испытания выпали на долю интеллигенции!

Ростопчеев стал размахивать руками:

– Нас расстреливали, да! Нас гноили в тюрьмах! Вся литература вышла из тюрьмы, вы знаете? Но наши силы, хоть и поредевшие и лишенные опоры – вы знаете, о чем я говорю...

– О чем? – спросил Коля.

Ростопчеев почесал нос. Не ответил и продолжил. Он голосом и руками рисовал картины, которые обычно выписывал в своем разуме перед тем, как отойти ко сну. Из могил вставали колонны бледных интеллигентов с раскрытыми книжками, читали из тех книжек напутствия грядущим поколениям. Говорил и про духовность, и снова повторял о необходимости в пастыре, затем развивал это последнее положение во взаимосвязь бога и царя как представителя высшей власти. Наконец выдохшись, Ростопчеев опустил голову и умолк. Все, кроме Вали и Коли, восхитились. Коля вспомнил Метищевых и хотел спросить у Ростопчеева, не знаком ли он с супругами, однако Игорь предложил разыгрывать сценки. Надо было импровизировать. Ростопчеев сел на корточки, одну руку согнул и поднес к голове, а другую отставил в сторону и принялся свистеть.

– Чайник! – догадались и засмеялись. Ростопчеев был доволен. Потом сценку представили Маша и Борис. Он и она, пробуждение вместе, но друг друга не узнают. И диалог. Тут Коля чихнул. Ростопчеев чуть до потолка не подскочил, руками заслонился и прокричал:

– Плюнь три раза, не моя зараза, не мамина, не папина, не моих друзей!

Коля снова чихнул. Ростопчеев вытянул руку:

– Молодой человек, вы злоупотребляете!

Ноликов стал краснеть, стал собираться, а в предбаннике, уже весь красный, выпалил:

– А вы хоть знаете, с кем имели дело? Потом узнаете!

И вышел вон. Нажал на кнопку вызова лифта. Кабинка загудела в самом низу. Чтобы не дожидаться, Коля двинул пешком по лестнице. Пахло куревом и мусоропроводом. На одном этаже стены были исписаны всякими стихами и мечтами. "Мы еще молоды", – сообщали большие фломастерные буквы, – "Нам много еще предстоит пережить вместе".

На улице уже потемнело. Из переулка Коля выбрался на Комаринскую и потопал к рынку. Идти было прилично.

– Стой! Подожди!

Коля повернулся – его, оказывается, догоняла Валя.

– А ты чего ушла? – спросил Коля.

– Да так, с тобой за компанию захотела к рынку дойти. Ты ведь тоже в ту сторону идешь?

– А я не иду к рынку, – вдруг сухо ответил Коля и свернул на тропу через палисадник к пятиэтажке. Сердце кувалдой билось в голове. На каждый шаг накладывалась, отмериваясь по слогам, мысль – а почему? А что ты делаешь? А вот сейчас через секунду надо вернуться на улицу, пойти вместе с Валей.

Но вместо этого он зашел за дом и даже вошел в незнакомое парадное. Постоял, пока сердце стало вновь биться тихо, размеренно.

– Ничего, всё еще впереди, – сказал себе Коля и вздохнул.


ГЛАВА V, ПОВОРОТ В СУДЬБЕ


1


Когда Ноликов во второй раз посетил Бурлюка, тот что-то искал под столом. Коля бросился помогать. Они стукнулись лбами.

– А я вас знаю, – сказал Бурлюк.

– Матвей Иванович, я Коля Ноликов.

– Давайте поднимемся.

Бурлюк сел, Коля стоял. Редактор жестом предложил стул:

– Садись, в ногах правды нет. Я недавно тут пролистал пару твоих вещей из бандероли – хорошо, что сразу не выбросил, а то я обычно все, что мне ваш Запечный присылает, выкидываю, весь этот мусор, и его писульки в том числе. Он ведь еще как – берет чужое и присылает как свое. А свое как чужое. Вы там его у себя в городишке приструните, не по Сеньке шапка.

Коля хотел подняться, но Бурлюк жестом его остановил:

– У Метищевых языку обучился?

– Да.

– Хорошо. У тебя не проза, а вода. Чтобы получился суп, нужны соль и мясо. Соль – матерщина, мясо – постельные сцены, без них никак, да? Хочешь писать крутую фантастику – вари суп.

Коля начал смотреть куда-то в доску стола, мять руки:

– У меня вообще-то... Как вам сказать? Я пишу научную фантастику.

– Вот и хорошо.

– Почему у меня все должны ругаться?

– Не все. Выберите нескольких героев, включая главного. Кто наш читатель? Это молодой мужчина до тридцати лет. Поэтому герой произведения должен говорить на языке читателя. Говорить как он, думать как он, поступать как он, да?

– Извините, я с вами не согласен.

– Мало ли что ты не согласен? А печататься хочешь? Пошел!

Бурлюк так это крикнул, что у него выпала вставная челюсть и брякнулась на стол. Оставила пятно на попавшем под нее, слюнявую, листе бумаге. Коля встал и задом начал отходить к двери. Бурлюк махал руками:

– Печку твоими рукописями топить будут! Задницу подтирать! Я лично!

Он сжал кулаки, грохнул ими об стол, так что все мелочи на нем подскочили. С красным лицом Коля выскочил за дверь. Там его поджидал средних лет человек, в больших квадратных очках. Прическа у него тоже была квадратная. И во всей его фигуре наблюдалась геометрическая точность и равнобедренность.

– Я Чукин, – сказал он, – редактор из конкурирующего издательства. Те авторы, которые не подходят этому грубияну Бурлюку, отлично подходят нам. Наш профиль. Согласны вы с нами поработать?

Чукин взял Колю за плечо и увлек по коридору, к лестнице.


2


И вот спустя неделю Коля и Чукин беседуют у последнего в кабинете. Чукин снимает очки и подносит к глазам страницу из повести Ноликова. Страница исчеркана красным и синим. Это Чукин делал свои редакторские пометки. Синий цвет означает, что автору предлагается строку или слово изменить. Красный цвет содержит в себе требование. Строку надо выкинуть. Есть у Чукина еще и зеленая ручка, однако она не коснулась рукописи Ноликова.

Пока Чукин молчал и шелестел бумагой, Коля оглядывал комнату, где был во второй раз. Чукин сидел в кресле, со спинкой на голову выше самого хозяина. Позади него во всю стену – книжные полки. Из распахнутого окна весна дышит воздухом. Напротив висит портрет бородатого человека. Коля гадал – Карл Маркс или Жюль Верн?

– Так, – сказал Чукин, – так.

– Что? – Коля подался вперед, придвинув стул.

– Есть критика.

– Я слушаю, – безразлично ответил Коля.

– Вот вы пишете о ракете. Отлично, она летит осваивать космические просторы. Есть экипаж. Но где стюардессы? Это просчет!

– Но есть главные герои и второстепенные, и объем повести не давал мне...

– Вы же автор, вы же хозяин положения. Можно вставить нескольких стюардесс. А между одной из них и членом экипажа, допустим, Хвостиковым, перебросить эдакий романтический мостик, намекнуть читателю на интрижку между ними. Это ведь так просто!

– Я не знаю. Я другое задумывал, – Коля начал рубить предложения брусками. Чукин вздохнул:

– Ох уж мне эти молодые таланты. Что мне с вами делать? Вы подумайте.

Он встал, подошел к окну, вдохнул, что-то там увидел на улице:

– Господи благослови!

Шестилетний пацан долбил мячом по изрисованной кирпичной стене старого гаража. Чукин заулыбался:

– Экий разбойник! Сарынь на кичку!

И резко повернулся к Ноликову:

– Ну, что надумали?

– В смысле чего?

– О моих советах? Может, прислушаетесь? В таком виде, как у вас сейчас, я напечатать не могу. Но если вы поработаете над улучшением повести, то всё, всё возможно.

И со скрипом сел. Коля ждал продолжения. Но Чукин занялся какими-то бумагами. Перебирал, хмурился, даже сказал вслух:

– Та-а-ак, эта вот сюда, – и отложил листок в сторону.

Вдруг Чукин обратил внимание на Колю, улыбнулся ему:

– Что же вы сидите? У вас, наверное, дела. Да, в следующий раз настоятельно рекомендую приносить мне рукопись, набранную на машинке.

– У меня нет.

Чукин закусил губу, опустил глаза, размышляя. Сказал:

– Плохо, плохо.

Вскинул взгляд:

– Вот что, я дам вам в аренду свою пишмашинку. Недорого, десять тугриков в месяц. Сами понимаете, за износ. В залог прошу паспорт – только без обид, сами понимаете. Ну как, берете машинку?

– А куда за ней придти?

– А тут она! – Чукин повеселел, наверное от того, что смог помочь молодому начинающему писателю. Чукин поднялся, бодро подошел к маленькому столу в углу комнаты, где под чехлом что-то таилось. И жестом фокусника сорвал чехол:

– Ятрань! Настоящая Ятрань! Господи благослови! Конечно же, в идеальном состоянии. Да еще запасная лента! Печатать не выпечатать. Берите. Доверяю.

Чукин сделал вид, что подхватывает и приподнимает машинку, повернул к Коле лицо и снова заулыбался:

– Ух, тяжелая!

Коля бросился к нему, растопырив руки:

– Не беспокойтесь. Я сейчас возьму.


3


Часовая стрелка перевалила за полночь. У Коли пальцы гудели, он укрощал машинку. Та печатала совсем другие буквы, не те, которые Коля нажимал. Слова всё равно получались осмысленные, хотя и не желаемые Колей. Он начал понимать, что имеет дело с особой, редакторской пишмашинкой, в которой, наверное, включен режим автоматической правки. Кроме других слов, машинка своевольничала со знаками препинания. Вместо точек она норовила ставить троеточия. Прямую речь завершала восклицательным знаком – так что получалось, будто все в разговоре кричат. Если предложение было о героине, то машинка неизменно добавляла: "и ее глаза увлажнились". А про героя машинка сообщала: "он сжал зубы".

Коля ерошил волосы, двигал руками каретку, выдирал листы и ручкой черкал и дописывал свое, родное. Машинка в это время вынужденного простоя начинала вонять – что-то подгорало в ее электрическом нутре. Тогда Коля спешно заправлял под валик новый лист и снова печатал. Машинка переставала вонять и занималась своим черным делом – правила Колину прозу.

А через пару дней в анатомической мастерской на площади Красные Щечки беседовали двое – Евгений Ноликов и местный почтальон, Петр Власович Фитюлькин. Он часто заскакивал к Ноликову просто так, поболтать, хотя иногда приносил и почту. Дальше площади Фитюлькин по рабочим делам ходить опасался – человек он был пожилой и тщедушный, всякий может его обидеть, тем более что бывали уже такие случаи. Поэтому днем Петр Власович околачивался в районе площади, а вечером жена его, Нонна, заканчивала работу и являлась к мужу в отделение связи. Там они брали кипы лежащих с утра газет и вдвоем отправлялись их разносить.

Несколько раз в году, обычно перед праздниками, на Фитюлькина нападали бандиты и забирали у него пенсию, которую он доставлял на дом пенсионерам. Как назло, Нонна в те самые дни не могла помочь мужу – то ей нездоровилось, то она ездила к матери в Ждаков. Фитюлькин говорил с сожалением:

– Видите, как без жены выйду – непременно что-то случается, уже просто нет сил. Я же инвалид, мне газеты тягать трудно, не то что с бандитами сражаться. Они меня в парадном за лацканы и об стенку, и я уже сползаю, а они по карманам шарят. И всё, затемнение. Очухиваюсь ближе к вечеру, иду домой, весь побитый, а наутро – в участок. Так те уже не верят! А что мне делать, если я такой бедовый?

И вздыхает. А собеседник кивает и втягивает через угол рта воздух, так что слюна квацает.

В этот раз жаловался не Фитюлькин, а Евгений. Он разложил на столе перед почтальоном телеграммы, сделал над ними широкий жест рукой:

– Вот каждая эта бумажка мне седой пряди волос стоит.

– А кто пишет? – спросил Фитюлькин, хотя знал ответ, потому что сам же эти телеграммы и приносил.

– Да сын, Коля пишет, – Ноликов поглядел куда-то вверх.

– Хорошо, что пишет. Значит помнит, – Петр Власович назидательно поднял указательный палец.

– Где там? Молодое поколение вспоминает о родителях, только когда нужны деньги. Ты им – вынь да положь! А они что? Молодой человек поехал в столицу и считает, что мы тут должны на него работать.

Фитюлькин издал серию сочувственных охов. Ноликов прочитал одну телеграмму вслух:

– Папа пришли сорок.

– Так надо было прислать ему сорОк! – почтальон так засмеялся, что согнулся, прижав руку к животу. Евгений ждал, пока тот насмеется. Фитюлькин разогнулся:

– И больше ничего?

– "Спасибо". То есть он заранее подразумевает, что я ему не откажу.

– Ну и ты что? Послал деньги?

– Послал. Так он, – Ноликов легко ударил кулаком в ладонь, – Через неделю опять денег просит. На печатную машинку! Тут, сколько раз ему предлагал – давай мы тебе купим печатную машинку. Нет, говорит, мне вдохновение приходит, только когда я ручкой пишу, шариковой. А в столице забурел молодой человек, запросы у него иные появились, видишь ли...

– Вы его просто разбаловали. Живет в квартире, на готовых харчах. А каков образ жизни начинающего человека искусств, писателя в частности?

– Ну?

– Угол на чердаке, а из лакомств – только хлеб с луком и вода.

– Да, да, правильно. Нооо, – Евгений иронически обвел рукой полукруг перед собой.

В это время в мастерскую вошла молодая женщина в синих блузке и юбке. Издалека гостью можно было бы принять за жандарметку или бортпроводницу.

– Вы мастер? – спросила она Ноликова.

– Да, Евгений. Вам что нужно?

– Мне вот, – женщина протянула Ноликову гербовую бумагу.

– А, вы по карточке физического обновления. Я сейчас. Ну хорошо, Власович, давай тогда прощаться.

– Я еще забегу, может быть, сегодня.

– Давай.

Фитюлькин ушел. Посетительница сказала:

– Только можно я в ту комнату не буду заходить? У меня муж недавно выиграл в Лотерее счастья, понимаете?

– Это очень маленький шанс, что ваш муж попал ко мне, – возразил Ноликов, – У нас ведь сеть распределения – на всю страну. Я вам скажу, что жители нашего города сюда еще не попадали.

– Но все-таки, я не хочу. Давайте лучше по спискам посмотрим, у вас есть списки?

– Есть.

– Давайте.


4


Обновленный Рогожкин с удвоенной силой принялся за исследования Ситцево и его окрестностей. Иван Иванович засел за монографию "Овраги Скоморошьего переулка", отыскав оный на самой окраине города. Овраги были чудесны. Глубокими вымоинами они вгрызались в переулок в трех местах. Через те овраги были перекинуты мостки из подручных средств, как-то: снятые с петель двери, заборные доски и прочие твердые и плоские предметы. "Надо отметить," – писал Рогожкин, "что летом в оврагах сухо. С приходом же осени и весною овраги наполняются водой, а вернее грязью".

По бокам оврагов, перекособочившись оградами, росли дома. В захламленных дворах с грустными намеками на сады торчали, ближе к оврагам, одноместные домики известного назначения, однако размером и видом своим они мало отличались от жилых построек, стоящих рядом. Задачей Ивана Ивановича было выяснить названия каждого из оврагов, историю его возникновения и развития, а также возможно связанные с ними легенды. Время свое Рогожкин делил по-справедливости. Днем, когда светло, он в старой одежде и перчатках ползал оврагами, что-то рыл, посильно очищал от сучьев и мусора. А вечером ходил с магнитофоном по домам обитателей здешних мест. Его хорошо знали по газетным публикациям, поэтому принимали радушно, как известного человека. Поили чаем и старались отвечать на вопросы.

Но усадьба нумер девять не давала Рогожкину покоя. На двор даже не пускали. Собаки во дворе не было, через калитку отвечал хмурый дядя с бородой, на вид грязной. Он бросал Рогожкину короткие слова: "Уйдите", "Не нужно", "Я же сказал". Иван Иванович заподозрил, что в доме проходят службы тайной секты и устроил слежку. Одевшись в подобие передвижного куста (на что ушло множество веток и проволоки), Рогожкин на закате солнца присел неподалеку от калитки во двор девятого дома. И стал смотреть в оба.

И правда – только опустились сумерки, как начали приходить по одному какие-то люди. Каждый стукал в калитку, говорил заветное слово и его пропускали внутрь. Слова этого Рогожкин никак не мог расслышать, а приблизиться опасался. Просидев кустом до глубокой ночи и наблюдая кусок переулка да калитку, освещенные желтым светом фонаря на деревянном просмоленном столбе, Рогожкин ощутил потребность во сне и ушел домой, сохраняя, однако, в сердце своем раззадоренное любопытство.

На другой день, копаясь в городской библиотеке, он случайно нашел статью, датированную прошлым веком. Это была заметка об археологических раскопках в Скоморошьем переулке. Одна из усадеб была заброшена, дом развалился, там и проводились изыскания. И оказалось, что под домом был еще древний сруб, а в нем камера. Там в деревянных колодах лежали пять трупов, истлевших до состояния скелетов. Что за люди были – неизвестно. Из одежды на них остались лохмотья, и никаких украшений.

Заныло на душе у исследователя. Зуд не проходил до самого вечера, пока Рогожкин снова не пошел в переулок и не перелез через забор усадьбы номер девять. Лопухами, за будкой туалета, Иван Иванович пополз на карачках, стараясь придумать что сказать, ежели увидят. Очки потерял, ищу!

Метров в двадцати от дома Рогожкин осмелился повернуть голову. В доме горели окна, мимо одного прошла черная тень – человек. Рогожкин снова покарачкал дальше, в заросли сирени да шиповника. И добрался до края обрыва. Полз, тут тебе впереди ямища темная открывается, другого края не видно. Что-то белело внизу, впереди, в крапиве. Рогожкин лег на живот, протянулся, достал рукой. Это был платок, в клетку белую и синюю.

Рогожкин это принял как зловещий знак. Иван Иванович вернулся ближе к дому, заныкался под лопухами. Изнутри слышались голоса. Что-то обсуждали. Один сказал:

– Поднял яблоко, продал, заплатил налог.

Все одобрительно загалдели. Рогожкина прошиб пот. Вот тут, во лбу и там, где спина смыкается с шеей. Это правительство! Все думают, оно где-то в Княжих Барах, а на самом деле судьбы страны вершатся отсюда, из переулка Скоморошьего. Рогожкин прижался щекой, ухом к твердым, шершавым доскам. Да, да. Собравшиеся внутри обсуждали налогообложение и даже голосовали за отдельные статьи нового закона. Иван Иванович почувствовал себя причастным к государственной тайне. И сразу убоялся – а что за это будет? Быстро отсюда.

Как зверь, на четырех конечностях Рогожкин почелапкал к забору – и, где только взялись у старика силы? – перемахнул его.


5


"Там где осень, там и листья" – это Коля придумал лирическое наблюдение. Записал его в блокнот и показал Вале. Раньше он никому свой блокнот раскрытым не являл. Валя поняла, что это – большая честь. Коля вел этот блокнот с четырнадцати лет, так что почти все страницы были уже исписаны, а края их довольно грязны.

С Валей гуляли в парке над рекой. Сыро, туман, а они идут. И внизу под холмом корабли плывут, тоже в тумане. Тихо и медленно. В полусне, в грёзе.

После тех актерских проб Коля решил найти Валю и вспомнил про билетершу. Данный ею адрес, записанный на бумажку, он потерял. Поехал на троллейбусную остановку, но киоск был закрыт. Повезло на следующий день. Так и сказал Кульбиничне, мол:

– Не вашу ли внучку я недавно встретил на пробах в любительский театр?

– Да, мою!

Ну и разговорились. Коле уже было о чем рассказать – о начале установлении связей со здешним литературным миром. Но к будке так и валили пассажиры, законно желающие купить билет на проезд. Кульбинична постоянно отвлекалась, отвлекалась, даже вода в стакане, куда она сунула кипятильник дабы приготовить чай, вся сбежала. В таких условиях говорить невозможно. Поэтому пригласила Ноликова:

– Заходите на чаёк!

Коля рассказал о потере адреса. Кульбинична оторвала от стопки билетик и карандашом, которым она решала кроссворды, написала улицу и номер дома. Это было в частном секторе. Коля обещал придти, как только раздуплится.

– Дуплись, дуплись, – сказала ему Мария Кульбинична. И просила принести почитать рукопись. Коля закраснелся, но согласился. Выполнять обещание не торопился. Шаркали с Валей по листьям в парке над рекой. В воображении.


Глава VI, ОСЕНЬ НАСТУПАЕТ


Пошел гриб! В подпольях, стукаются головами об люки зеленобородые деды, скребут долгими ногтями доски, поддевают гвозди, пускают в бороду слюну:

– Гриб пошел! Гриб пошел!

Вытягивается на печи беломазанной полумертвая старуха, лицом в потолок, руки-лопаты вдоль тулова, хрипло шамкает ртом:

– Опёнки!

А глаза круглые-круглые. И светлые.

Наполнено всё полуночной сутолокой. Бегают на карачках охотники до грибов, точат ножи, собирают рюкзаки, сажают улиток в карманы. Пошел гриб! Ищи резиновые сапоги. Вся деревня бредит. На карачках в сарай. Потерпи дедушко! Стук-стук головой, гриб пошел! Выпусти. На люке цепь и замок крепкий, да заговорённый. Тайные деды по всей округе, блестят глазками в полутьме, ползают на коленях в сырости, мох скребут, и бороды у них мхом поросли. Пошел гриб! А свободы нет. И ворочается с боку на бок старуха на печи, ладони вспотели, а в подполе дед головой бьется – гриб пошел! гриб пошел! Вся деревня возбудилась.


1


Осень как осень, самое начало. Еще нет этого вечного насморка в облаках. Небо – лазурь с бирюзою. Только это, да солнце садится раньше – вот всё, что отличает от лета. Трава и лист готовится желтеть.

Леса ломились от грибников. С ножами наголо и палками в руках, они продирались сквозь сучья, кто с корзинами, а кто с большими кульками. Выбирались на грибную охоту семействами, от мала до велика, шли строем, пригнувшись. Крики, пересвисты, треск ломаемых веток. Зеленый моховой ковер вспарывался и потрошился, трава вытаптывалась – то не ведьмы ночью плясали на ней, то дотошный сотый грибник исследовал каждый квадратный сантиметр.

Ходил по грибы и Матвей Иванович Бурлюк. Устроил себе отпуск. Каждое утро вставал ни свет ни заря, одевался потеплее, обувал солдатские ботинки, изводя на онучи все тряпки в доме, и шел в лес – жили Бурлюки на окраине города, в нескольких кварталах от настоящего хвойного леса. Ежедневно Бурлюк приносил домой полные кульки и с хвастливой радостью выкладывал улов на стол перед женой, Нюрой. Для особой величины грибов он рассказывал супруге целую историю о нахождении сего гриба. История велась от первого лица и сопровождалась действиями – Матвей Иванович показывал, как садился подле куста, отодвигал рукой ветки, ворошил листву, изумлялся – вот так гриб на него оттуда глядит! Всем грибам гриб!

Странное везение Бурлюка навело его супругу на подлые мысли. Нюра решила, что Матвей Иванович просто покупает грибы на базаре, а сам посещает любовницу. Подозрения Нюры усиливались тем, что ее муж упорно отказывался взять ее с собой в лес. Объяснял это тем, что "она не дойдет", "будешь только мешать" и "да я лучше сам". Одним утром, когда Бурлюк ушел, Нюра тайно последовала за ним.

Бурлюк действительно направился в лес. В лесу стоял туман, и когда Нюра дышала ртом, ей казалось, что она кушает воздух. Пряталась за стволами сосен. Те шелушились и, сырые, смолисто пахли. По мере углубления в лес почва стала более песчаной, а туман превратился просто в дымку, обесцвечивающую предметы на расстоянии. Бурлюк шел сначала по грунтовой дороге, потом свернул. Нюра перебегала от дерева к дереву и высовывала из-за очередного голову – следила.

Матвей Иванович, кажется, вовсе не был озабочен поиском грибов. В землю он не смотрел, палкой подозрительные бугорки не прощупывал. Он глядел по сторонам. Вот он заметил другого грибника – бородатого дедушку. Дедушка, в сером пальто, в шляпе, с кульком. Специально небось с петухами проснулся, чтоб первым в лес попасть и заграбастать себе все грибы.

Нюра увидела, как Матвей Иванович достал свой раскладной нож, с инкрустацией рукоятки – барельеф белки в прыжке. И со щёлком растворил его. Быстрыми шагами Бурлюк приблизился к дедушке и направил на того нож. Со своего места Нюра уловила слова, произнесенные мужем:

– Давай быстро сюда все грибы. Без разговоров.

Дедушка испуганно отступил на два шага, бросил кулек и с неприсущей его возрасту скоростью побежал. Бурлюк присел на корточки и стал вынимать из дедушкиного кулька грибы. Понравившиеся он клал в свой пакет, а прочие крошил рукой и выбрасывал.

И Бурлюк углубился в лес далее. Он нападал на грибников со спины. Прыгал на них с деревьев. Закапывался в листву и брал внезапностью, восставая из земли подобно лесному духу. Нюра наблюдала и глаза ее блестели. Вот он какой, ее муж, оказывается. Смелый и романтичный.


2


На лавках посреди Аблакатной, под тополями, появились гимназисты в фуражках и гимназистки, одетые не по годам в почти детские платья с передниками. Это значит, снова начались занятия. Ноликов, общаясь в основном со старшими, видел тут, на бульваре, почти своих сверстников, поэтому часто садился рядом на скамейке, с книжкой в руках. Он представлял, что к нему обратятся с вопросом – а что вы читаете? А где учитесь? Желательно, чтобы это спрашивала какая-нибудь девушка. Завяжется разговор, и уж тогда-то Коля предстанет не просто случайным читателем со скамейки, а молодым литератором, который только вышел из издательства, чтобы перевести дух после словесной баталии с редактором. Ведь его, Ноликова, редакторы так притесняют, так притесняют.

– Ах да, – скажет девушка, – Я практически не видела ни одной книжки без редакторской правки.

– А что вы читаете? – спросит Коля.

– Романы, – ответит девушка. И Коля не найдет ничего другого, кроме как сказать:

– Да, романы – это серьезно. Особенно осенью.

Но никто с Колей не заговаривал, напротив того – даже не садились на его скамейку, хотя Коля нарочно устраивался на самом краешке, чтобы не создавать впечатление, будто он на лавке расположился барином.

Приближалась компания гимназистов, шумно разговаривая. Коля совал нос в книгу и ждал, что вот ему скажут – есть лишний билетик в кино, не пропадать же. А что, можно! Но гимназисты уже удалялись. Свои дела. Шла гимназистка кудрявая. Коля придавал лицу одухотворенный вид и чуть выставлял вперед руку с томиком. Гимназистка должна была полюбопытствовать:

– Это, наверное, поэзия?

– Нет, проза! Но написана как поэзия... – ответил бы Коля.

Гимназистка видела где-то впереди свою подругу и, помахав ей рукой, ускоряла шаг. А верхушки тополей качались и по небу над ними плыли облака ватные. Со временем, страницы книги стали Коле ненавистными. Он так глядел в них, будто хотел прожечь. И книжку бы захлопнул, но тогда – что о нем скажут? Так сидит человек с книжкой, у него есть дело. А коли без дела человек, чего ему надо? Зачем скамейку на бульваре занимает? Может, негде ему сидеть, не с кем? Он странный человек, у него нет друзей – вот что скажут. Коля этого страшился больше всего.

И вот однажды, возле парадного в дом, где были издательства Чукина и Бурлюка, появилось рукописное объявление. Почерком волевым и культурным все желающие приглашались на литературные чтения, по вечерам в среду и пятницу. Обещался чай и угощение в виде домашнего печенья.

Коля прочитал и решил пойти – завтра была среда. Потом задумался. Что, если только он один придет, и никто больше? Будет выглядеть как дурак. Скажут – приперся, зачем такой нужен? "Но я печатаюсь", – сам себе возразил Коля. Это его успокоило, решил идти.

В среду опять его одолевали сомнения. Еще ночью он почти не спал, лежал с открытыми глазами, представлял грядущий день. В итоге не пошел, перенес на пятницу. Все это время ходил в предвкушении. Ничего не писал, ел мало. Решал – пойду. Потом решал другое – да зачем идти? Что там, цирк? Будут скучное читать.

Еще вопрос возник – взять ли свое? Клок рукописной, рабочей прозы или напечатанный в журнале? Ведь книжка еще не вышла. Только через месяц. Чукин отобрал для авторского сборника двенадцать рассказов из сорока. Коля уже видел обложку. На ней был космонавт в большом и круглом прозрачном шлеме. Как объяснил художник, такой заказал Чукин, желая, чтобы на лице космонавта четко выражалось мужество.

Они тогда вместе сидели у Чукина в кабинете. Ноликов, Чукин, и художник Федин, небритый и патлатый тип, у которого пальцы были в краске и пряди волос тоже. Несмотря на конец лета, Федин пришел в редакцию в шинели и в кабинете ее не снимал. Он сидел на стуле с папиросой во рту. Папиросу не зажигал.

Чукин посмотрел на варианты рисунков, выполненные покамест цветным карандашом, потом спросил у Коли:

– Ну как вам?

– Мне все нравятся, – ответил Коля. Художник усмехнулся, глядя перед собой.

– Но надо выбрать что-то одно, на обложку. Что, по-вашему, лучше всего выразит суть помещенных в сборник рассказов? – сказал Чукин.

Коля задал вопрос Федину:

– Вот вы прочитали мои рассказы. Какой из них вам больше понравился?

Федин вынул папиросу, уставился на нее и стал отвечать:

– У меня времени нет, молодой человек, читать всё, что мне дают иллюстрировать. Подход мой сугубо прагматический, не обижайтесь. Вот вы пишете фантастику – это хорошо. У меня есть приличный запас заготовок на эту тему – космонавты, инопланетяне там всякие, космические корабли. Ведь у вас всё это в рассказах есть, так?

– Но ведь я описываю своих героев! Вот Мултявин, например, описан мною как длинноволосый, а у вас все мужские персонажи нарисованы с короткими стрижками.

– У вас есть рассказы, где герой носит короткую стрижку?

– Есть.

– Ну вот значит я Мултявина вашего не нарисовал, а нарисовал других. Это вас устроит? Всё зависит от трактовки образа. Вот вы для меня были ничто, пока мне вот Сергей Георгиевич (кивнул на Чукина) не представил вас, не сказал, что вы – Николай такой-то Ноликов. И когда вы видите рисунок с космонавтом, вы тоже не знаете, кто он такой. Я же не сказал, что это Мултявин или Забацов там какой-то.

– У меня нет Забацова.

– Не важно, я для примера. Но этот образ, – Федин хлопнул рукой по рисунку, – собирательный образ мужественного космонавта, я вон даже суровые морщины подрисовал, как Сергею Александровичу хотелось. Это уже индивидуальный подход, а вы сразу в бутылку лезете. Не надо так. Я тоже творческая личность. Я же не стал рубить вас.

– Как рубить?

– Ваши рассказики критиковать.

– Обложка, – сказал Чукин, – Имеет важное значение. По обложке читатель встречает книгу. Представьте, что в книжный магазин заходит читатель. Любитель остросюжетной научной фантастики. И как он ищет такую фантастику? Очень просто ищет! Он видит книгу, где на обложке – мужественный космонавт. А привлекательная девушка на заднем плане обещает романтическую линию в сюжете! И вот выбор сделан – читатель покупает именно вашу книгу и становится уже не просто читателем, нет. Кем же он становится?

Коля молчал. Чукин сам ответил:

– Он становится вашим читателем!

– Да! – художник снова ударил по рисунку.

Спустя неделю трое снова встретились – Федин принес уже окончательные рисунки, в цвете. У Федина одна ноздря была с красной вавкой, помазанной зеленкой. Было как? У художника из носу стал расти оловянный солдатик. Поначалу Федин думал, это просто особой твердости коза, но когда наружу показались голова, плечо и дуло винтовки, стало ясно – не к добру. Федин пытался раскачать солдатика пальцами и вытащить, но это причиняло страшную боль и желание чихать. Или это чох был такой силы, что воспринимался как боль. Однако не ходить же по улице с солдатиком в носу. Федин одолжил у соседа-радиолюбителя паяльник и приступил к операции. Обложив солдатика в ноздре густой гороховой кашей, Федин начал прижигать его паяльником. Шустро оловянными каплями солдатик вытек на пол. Ноздрю художник все же обжег.

Итак, поход на литературные чтения Коля отложил на пятницу. Решительно собрался туда, или наконец в гости к Кульбиничне. Обещания надо выполнять.

3


Деятельность в Скоморошьем переулке главных вершителей судеб государства не давала Рогожкину покоя. Несколько дней он крепился, на третий снова пошел в сумерках к притягивающей его усадьбе. Пробрался под самые окна и, накрывшись взятой с собой мешковиной, высунул наверх детский перископ, дабы видеть происходящее внутри.

В большую комнату собирались люди. На входе они одевали фарфоровые разрисованные маски, некоторые с длинными носами. У масок были прорези, чтоб глядеть, дышать и говорить. Каждый новый вошедший доставал из кармана скомканные бумажки и бросал их в присутствующих. Те подбирали бумажки, разворачивали и читали. Рогожкин понял – это вносились на обсуждение новые законы.

Началось собрание. Главный, с зычным басовитым голосом, в маске Арлекина с нарисованной слезой у глаза, дал слово Петру Неистовому. Рогожкин слышал уже эту фамилию. Неистовый, в сурьезной маске, вышел на середину и позвал:

– Доктор Цоколь! Ввезите!

Из коридора появился человек в белом халате, толкающий перед собой медицинскую тележку, где лежало накрытое простыней пузатое тело. Маски в комнате закачались, зашептались. Неистовый сказал:

– Это доктор Вениамин Витаминович Цоколь, руководитель нашего секретного исследовательского проекта "Рожденный в колбе". Он – человек науки и не умеет внятно говорить, поэтому я возьму на себя труд вкратце рассказать об этой важной для страны научной работе. Каждый из нас сталкивается ежедневно с растущим уровнем агрессии среди населения. Проблему надо решать внутри семьи, но как? Может ли государство работать на этом уровне? Новейшие исследования доказали – может!

Он сорвал с повозки простыню. Ловко свесив с тележки ноги, принял сидячее положение упитанный голубоглазый мужчина в пижамных штанах и серой футболке.

– Рожденный в колбе, челдобрек! – показал на него рукой Неистовый, – Само слово челдобрек – говорящее, состоит из "человек" и "добро". Он неисправимый оптимист и испытывает только положительные эмоции. Мы не кормили его неделю. Номер пятый, тебя хорошо кормят?

– Пузики сыты! – засмеялся челдобрек, поглаживая брюшко.

– В чем польза проекта? – спросила черная совершенно, женская маска.

– Вырастить десятки тысяч челдобреков и выпустить их в народ, смешать с массами с целью их удобрения. Челдобреки будут брачеваться с обычными женщинами, создавать семьи. Внутри семьи челдобрек будет влиять на обстановку своим мировоззрением.

– Брачевание? Он не кажется мне слишком эротичным, – заметила та же маска.

Вдруг рассмеялся доктор Цоколь. А Неистовый сказал:

– Для этого мы кое-что предусмотрели.

Доктор нагнулся, с нижнего яруса каталки вынул магнитофон и поставил его наверх. Неистовый объявил:

– Танец живота!

Челдобрек задрал футболку до груди, а доктор нажал на кнопку. Заиграла веселая бразильская музыка. Трубы дудят, маракасы шуршат, бубны звенят. И пошел челдобрек по кругу, а живот его волнами ходит, широким океаном колышется. В комнате задвигался даже воздух – поднялся ветер, трепля одежду на людях.

Но строгая черная маска спросила:

– А где же пупок?

И доктор выключил музыку. Челдобрек остановился и стал глядеть на всех и улыбаться. А Петр Неистовый помолчал немного и сказал:

– Да, в самом деле, пупка нет. Но мы это исправим!

– Даем вам шестимесячный срок! – подвел итог главный.

И Рогожкину запала в голову мысль – предотвратить.


4


Дни до пятницы тянулись скучно, еще и погода испортилась. И где глубоко-синее сентябрьское небо? Под мрачными тучами Коля бродил по городу. На одной улице, за окнами в кирпичных пятиэтажках стояли трехлитровые банки с чайными грибами. Желтые слоеные медузы. Коля вообразил, что он идет тут вместе с Валей. Говорят, говорят, говорят – увлеченно. Заговорились. Вдруг Ноликов обращает внимание Вали на чайные грибы. В самом деле, их слишком много – на каждом подоконнике расставлена оных целая батарея в разнокалиберных банках. Есть даже такого чудовищного размера банки, что загромождают собой всё окно, а с обратной стороны к ним подвинут стол, ибо подоконник слишком узок. Валя пугается, тянет Колю за руку. Прочь! Прочь с этой улицы! Таинственный район, где вечерами люди собираются в своих квартирах кружками и поют жуткие, странные песни на непонятном языке. Сначала кто-то один завел у себя чайный гриб. Распространил его среди соседей. Те – среди своих знакомых. Вскоре вся улица пила напиток, выработанный чайным

грибом.

Поведение жителей улицы изменилось – они стали замкнутыми, угрюмыми. Кончики пальцев приплюснулись, стали походить на присоски. Усы и прочие волосы перестали расти.

В гастрономе на витрине появились сулеи с чайным грибом и плакатом: "Полезно для здоровья! (по кооперативной цене)". Из других продуктов в магазине продавались только рыбные консервы и морская капуста. Валя начала рассказывать, что у нее есть подруга, живущая на этой улице. И что скорее всего, чайный гриб – нечеловеческий, распределенный разум, размножающийся делением. Для проявления же своей воли в мире, гриб использует людей, под воздействием напитка вступающих в симбиоз с грибом и полностью теряющих волю и самостоятельность.

И вот район оцеплен, подходы к улице загромождены арматурными "ежами" и колючей проволокой. Введен строгий карантин – никого не выпускают, впускают же лишь специалистов в защитных серебристых костюмах. Вот Коля. Его, как открывшего властям чудовищное положение вещей на улице, и как человека, дольше других продержавшегося в зона особой опасности, отправляют быть проводником для ученых, призванных изучить гриб. Вместе с учеными идут военные, тоже в костюмах, но с большими молотками в руках. Ведь неизвестно, берут ли врагов пули.

Спустя какое-то время. Грибной разум предъявляет властям ультиматум – или разрешают чайному грибу захватить еще один квартал, или тотчас же, по канализационным проходам, сотни подчиненных грибному разуму местных жителей отправляются в другие районы города и впрыскивают в водопроводную систему напиток чайного гриба. "Да, о водопроводе мы не подумали", – говорит высокопоставленное лицо. Но все забыли про Колю Ноликова. Уцелевший после бойни, он врывается в каждую квартиру и разбивает банки с грибом. Жители, пораженные Колиным напором, не сопротивляются, а наоборот, прячутся кто под кровать, а кто и вовсе из окна выпрыгивает.

Наконец последняя банка разбита. Люди в канализации замирают с сулеями в руках, и вдруг на них снисходит прозрение. Они оглядываются, чешут головы. Где мы? Что с нами происходило?

В пятницу Коля пошел на литературные чтения. Были они на втором этаже двухэтажного дома, почти такого же желтого, как упавшие в грязь листья. Ветхая деревянная лестница поднималась ко крыльцу снаружи. Перед тем, как нажать кнопку обмотанного изолентой звонка, Коля оглянулся на улицу. Вечерело. Сонное место, ни прохожих, ни машин. Дома, похожие на этот, пытались скрыться за худеющими к зиме деревьями. Каркали вороны.

Ноликов вздохнул и позвонил.


5


Всё внимание в коридоре привлекал паркет – обшарпанный, с пятнами грязи, а на нем – выстроенная в шеренгу обувь всех мастей и размеров. Ободранные обои были исписаны стихами и афоризмами, а также шаржами и прочими рисунками.

– Вот тут можно повесить куртку, – худая как смерть, черноволосая пожилая женщина указала Коле на вешалку. Хозяйку звали Марина Комарова, она была поэтесса. Волосы она, скорее всего, красила. На ее лице были нарисованы брови, щеки, губы. Сквозь пудру не проникал ни дневной, ни электрический свет.

Минуту назад Коля мямлил на пороге:

– Я литератор. Прочитал вот объявление. А я пишу прозу. И вот пришел, чтобы посмотреть, как и что. И с собой кое-что принес почитать.

Его пригласили.

Писатели и причастные только собирались. В большой квадратной комнате кто расселся, кто энергично ходил, а кто озабоченно листал книжку. К радости своей Коля увидел Чукина.

– Нашему полку прибыло! – сказал тот, когда Ноликов привлек его внимание, помахав рукой. Чукин обратился к сидящему рядом сутулому человеку в пиджаке:

– Знакомьтесь. Молодая надежда отечественной фантастики, Николай Ноликов.

– Можно просто Коля, – сказал Коля издалека.

У одной стены, на кривом табурете, под старым портретом неизвестного Коле старика, сгорбился мужчина средних лет, со спадающей на лоб темной челкой. Чуть ниже челки блестели глазки, а между ними начинался отросток – нос. Если бы кто захотел его схватить, зажать меж двумя пальцами, то не вышло бы – очень мал был этот нос. Как Коля позже узнал, человека на табурете звали Павел Бесподобный. Он был критиком. Вместо устной речи Бесподобный мычал, плевал на пол и топал ногами. Некоторые считали, что это напускное.

Статьи Бесподобного состояли сплошь из вопросительных и восклицательных знаков. Их обсуждали так:

– В этой статье больше вопросов, чем ответов!

– Да нет же. Вопросы эти большей частью риторические.

– Но в одном мы сойдемся. Какой крик души!

– Да. Зло. Очень зло.

На чтениях Бесподобный обычно молчал и завязывал шнурки. Коля заметил, что критик их предварительно развязывает, наступая на один конец шнурка подошвой и отводя ногу в сторону. Если читаемое не нравилось критику, он громко возвещал об этом саркастическим кашлем и весело глядел в сторону, отвернувшись. Еще мог затылок почесать.

Коля стал посещать салон каждую неделю. Писатели и критики приносили с собой печенье, сухую колбасу, а особо скупые – батоны. Чай обеспечивала Комарова. Ей иногда дарили шоколадки – на общем, круглом столе они не появлялись. Сладости поэтесса относила на чердак, где, по слухам, обитал ее давний сожитель, сошедший с ума поэт, который вот уже тридцать лет не покидал своё пристанище. Порой по улице летел бумажный самолетик, пущенный из маленького квадратного окна на чердаке. Прохожий трогал ногой упавший самолетик и обнаруживал, что там записаны какие-то стихи.

К числу полумифических личностей, посещавших чтения, относился также некий Щербин, человек несуразный и мрачный. Был он ближе к пожилым годам, одевался неряшливо – в штаны и расползавшийся по ниткам старый свитер. Сидел в углу с папочкой – там были бумаги. И молчал, слушал других. Ходил слух, будто он – анархист, работает над утопическим романом, который перевернет мир. Как-то Чукин даже осторожно спросил у Щербина:

– Простите, вы анархист?

– Нет, – буркнул тот и так свернул глазами, что Чукин решил, что собеседник скрывает мощь своих анархических дум. "Он не так прост", – говорил потом Чукин, – "Он просто затаился. До поры до времени".

И вот однажды вечером, когда погода за окном стояла наиболее мерзкая, Щербин еще до чтений вслух предположил:

– Может я вам сегодня почитаю...

Ноликов посмотрел на Чукина, Чукин на жену – все трое обменялись значимыми взглядами. И поползла, стала множиться и делиться молва – Щербин будет читать! Понятное дело, все авторы старались декламировать свои рассказы как можно быстрее. А Щербин, как назло, тянул. Наконец он встал и, словно разминая затекшие члены, вышел на середину комнаты. В руках его была знаменитая папка.

Щербин развязал на ней веревочки и раскрыл папку – показал всем – папка была пуста.

– Сюда я буду складывать листы, – сказал он. И начал ждать, когда его спросят.

– Какие листы? – нарушил тишину Чукин.

– Моей будущей книги.

– О чем?

– Одним суждено прокладывать дорогу, другим – по ней идти. Что вы знаете про атомную энергию?

– Это самый дешевый вид энергии? – предположил Коля.

– Расщепив атом, человек совершил над природой насилие, – Щербин говорил медленно, весом, – В своем романе я покажу идеальный мир, в котором нет места атомным электростанциям. Более того – никаким электростанциям.

– Мир без электричества?

– Отчего же? Нет. В моем романе, у каждого человека дома есть динамомашина, вроде велотренажера. Вечером, каждый человек садится за нее и накручивает педали. Так он обеспечивает себя электричеством. Излишки энергии идут на освещение дома. Излишки энергии в домах идут на освещение улиц. Все продумано. Я даю готовое решение. Нужен Кулибин, который воплотит все это. Нужен Кулибин.

– То есть вы предлагаете, чтобы все, вернувшись домой с работы, садились крутить педали, чтобы был свет? – сказал прозаик Пык.

Щербин улыбнулся снисходительно:

– Нет. Всегда найдется кто-то, кто сможет крутить вместо вас. Можно устроить дежурства. Сегодня один супруг крутит, завтра другой, или их дети.

– А если человек живет один? – не унимался Пык.

– Вы не знаете одну штуку. Я вам сейчас скажу. Вы сказали – "вернувшись домой с работы". Но в идеальном мире, мире моего романа, никто не должен работать.

– Это как?

Тут поднялся Бесподобный, вышел перед всеми и плюнул на пол.

На чтениях Ноликов свел знакомство со многими редакторами. Наметилось издание второй книжки. Официальный разговор у Коли с редактором состоялся уже в кабинете последнего. Редактора звали Филипп Робертович Топоров, был он человек жесткий и носил тяжелые роговые очки, чтобы походить одновременно на фантаста 70-тых годов и на ученого из области ядерной физики. Коля принес ему готовый уже роман "Неспешный отрок" о ленивом подростке, случайно повстречавшем в парке разбившийся космический корабль, откуда выползла прекрасная незнакомка и попросила помощи – конечно, на инопланетном языке. Отрок, четко понимая, что вызывать пожарников нельзя, отводит космонавтку к себе домой, учит языку, показывает город и тратит все свои сбережения на покупку деталей для починки тарелки. В первоначальном варианте романа отрок встретил девушку, потерявшую память, проводил ее в карете скорой помощи в психбольницу, а потом вызволил оттуда и приютил у себя дома. Там, в мирной обстановке, а также после посещений кино и парков девушка

постепенно обретает память.

Настя влюбляется в героя, но с памятью к ней приходят воспоминания о женихе! Она разрывается между двумя, но герой благородно отходит в сторону. Счастье Насти для него выше собственных чувств. Настя вначале возвращается к жениху, по потом осознаёт, что герой принес в жертву свою любовь.

Редактор положил руку на стопку бумаги:

– Я публикую только идеальные романы. Здесь лежит как раз такой. Главный герой, химик по имени Стас, нашел формулу стирального порошка, которая может изменить эту отрасль. Но за Стасом начинает охотиться мафия и не только они! Нанятая фармакологической корпорацией девушка-снайпер Ольга тоже ищет Стаса, чтобы убить его и завладеть формулой. Но по ходу развития сюжета Ольга влюбляется в Стаса и вместе они противостоят мафии.

– А что вы скажете о моем произведении? – спросил Коля.

– Я привел вам пример. Если вы согласны у нас печататься, роман придется переделывать. Я изложу пожелания в письменной форме, приходите на следующей неделе. Нет, послезавтра.

Коля сглотнул слюну и произнес:

– А например, какие пожелания?

– За героиней, за инопланетянкой вашей, начинает охотиться мафия. И спецслужбы. А героя надо назвать Стасом. Стас – хорошее имя. И еще – пусть в вашего отрока будет борода. Мы назовем роман "Брадатый отрок"!

– Но ведь он молод...

– Ничего, пусть у него будет, знаете, эта козлоподобная бородка, рыжая такая.

Коля шел домой, а перед глазами у него стеной стояла правка. Листы бумаги, буквы, резкое щелканье пишмашинки. Надо потрудиться для будущего. Там, в будущем – и послушные редакторы, ловящие каждое его слово, и раздача автографов в книжных магазинах, и даже полное прижизненное собрание сочинений, переиздающееся из года в год.


ГЛАВА VII, СВЕТОПИСЬ


1


После пар Валя отправилась домой к одногруппнице Жене, за двумя нужными для учебы книжками. Поехали на трамвае, а он сломался. Запахло горелой техникой. Дальше пошли на своих двух, до Суздальской, длинной и сонной улицы. Потом свернули на другую, и между рослыми тополями подошли к трехэтажному кирпичному дому, где жила Женя. Рядом – такие и ниже, развалюхи.

В единственном парадном – сыро, исписаны царапинами стены. Слова, слова, слова и рисунки. Поднялись на второй. Женя открыла обшарпанную дверь. Долгий коридор, с потолка свисает лампочка без абажура, желтая. Тускло, унылые обои, зеркало над полочкой, а под нею выставлена обувь. Валя сняла рюкзак с плеча.

– Можешь не разуваться, – сказала Женя. У Вали от души отлегло. Она видела страшные тапки, припасенные, как она думала, для гостей. Но тапки обула сама Женя. Надо же, а на людях одевается чисто и опрятно.

– Хочешь чаю попить? – предложила Женя. Пока Валя раздумывала, в коридор вошел молодой человек, одетый в синюю куртку-пуховик и тапочки. Он надувал щеки и похлопывал себя по бокам. Судя по прическе, стригли его домашние умельцы. Шел он короткими шажками, что вкупе с кучеватой большой курткой придавало ему вид утки, готовящейся войти в воду.

– Это мой брат Ваня, – Женя указала на него.

– Ваня, – сказал тот и протянул руку. Валя нехотя пожала. Рука оказалась сухая и шершавая.

– Холодно чертовски, – сообщил Ваня, – Как там погодка-то на улице?

– Теплынь, бабье лето, – ответила Женя.

– А то синоптики пугают, что дождь будет. А нет дождя, – и Ваня вопросительно посмотрел на Валю.

– Да, – нашлась она.

Ваня медленно повернулся и уплыл куда-то в комнату.

– Идем на кухню, – пригласила Женя.

Кухня была под стать коридору, только еще страшнее. На стенах около плиты чернели подтеки. Между конфорками там, где должно быть бело, лежал коричневым слоем вековой жир. Духовка была полуоткрыта и чудилось, что оттуда сейчас выглянет огромный таракан. Потолок весь в цяточках. Вале даже показалось, что кто-то бросал в него наслюнявленные, обмакнутые в мел спички – но следы преступления пытались уничтожить. В углу трясся от старости пузатый холодильник. Одна его сторона была в наклейках и записках. На некоторых Валя разглядела стишки, но не смогла прочитать – далеко.

Женя включила разогреваться чайник, поставила на клееночную поверхность стола две большие щербатые чашки с подозрительно темными ободками. Внутри каждую чашку пронизывала безудержная паутина царапин.

– Сахар, – на стол опустилась литровая банка, наполненная вполовину.

Снова пришел Ваня. Куртку он снял, зато принес гитару. Сев на табурет перпендикулярно к стороне стола, за которой сидела Валя, Ваня сказал:

– Буду учить тебя играть на гитаре. Это просто. Есть два главных аккорда. До-мажор и ре-минор. Вот до-мажор, – он сделал аккорд.

– А вот ре-минор, – и прозвучало. Ваня добавил:

– Есть еще фа-минор и диез-бемоль, но без знания бекаров этого не понять. Пока хватит двух, что я тебе показал. Ну-ка сыграй.

Он протянул Вале гитару. Та приняла.

– Не так держишь, – сказал Ваня, – Дай покажу.

Взял гитару:

– Вот так надо. Поняла?

Опять протянул.

– А может ты нам сыграешь? – спросила его Женя.

– Могу, – взял гитару, почесал лоб:

– Что бы вам такое исполнить?

– Своё, – сказала Женя.

– Своё, конечно. Я чужое и забыл. Только свое. Ну вот, лирическая песня.

– Погоди, я принесу флейту, – Женя вышла.

– Мы с сестрой очень любим петь, – сказал Ваня. Валя кивнула, крутанула чашку. Чайник уже начал булькать и подкидывать крышку. С отрывного календаря спокойно глядел неведомый писатель, родившийся в этот день много лет назад и давно умерший.

– В основном я слушаю музыку в стиле рок, – сообщил Ваня, – Но могу и музыку бит. Музыка бит – моя слабость, – Ваня улыбнулся.

Вдруг он встрепенулся, напряг на шее жилы и прокричал:

– Металл!

И повторил:

– Металл! Так я люблю.

Он встал, выключил чайник, снова сел.

– У меня есть магнитофон с микрофоном, я туда свои песни записываю. Уже есть десять кассет. Их приятно слушать. Могу тебе переписать. Ты вообще какую музыку слушаешь?

– Разную, – Валя сделала неопределенный жест.

– Как ты относишься к джазу?

– Могу иногда послушать.

– Джяз. Надо говорить – джяз. А я его не слушаю! У меня было три пластинки с джязом, я их сжег в унитазе. Нет, в умывальнике. Красиво горели!

– Не могу найти флейту! – раздался голос Жени.

– Поищи на подоконнике в спальне! – закричал в ответ ее брат, – Я там игрался!

И обратился к Вале:

– Буду учить тебя аккомпанементу. Ты аккорды какие-нибудь знаешь?

– Нет.

– Вот есть два хороших простых аккорда. А-эм и дэ-эм. Смотри. А, мы уже не успеем.

Пришла Женя, тоже села на табурет, он скрипнул.

– Будем строиться, – сказал Ваня, – Дай мне "ля".

Женя подудела. Ваня затенькал струной. Женя подмигнула Вале:

– Сейчас мы настроимся и тебе сыграем.

Вале показалось, что неведомый писатель на отрывном календаре совсем нахмурился, такое презрение миру стал выражать лицом, что молоко на версту кругом скисло. Валя сказала робко:

– Мне бы те книжки. Я наверное пойду уже, мне надо успеть на завтра подготовиться.

Но Ваня ударил по струнам. А Женя поднесла флейту к губам и стала раскачиваться в такт музыке. Ваня играл с надрывом и пел с надрывом – лицо потемнело от притока крови, лоб заблестел испариной. Шея каменела, изо рта летела слюна. Совершенно искренне пел. Брат и сестра переглядывались, глазами подбадривали друг друга или отмечали фальшь сыгранного. Один раз Женя кивком показала Вале – вот мол, какой у меня чудо-брат. Валя сделала понимающее лицо.

– А теперь мы споем тебе нашу новую песню, она шуточная, – сказала Женя. Ваня заиграл и запел:

– В лесу мохнатый пень!

Прервался и пояснил:

– Мохнатый – это от слова "мох".

Повел песню дальше:

– Ищу вчерашний день!

У Вали в голове закружилось, повело. Навалилось всё – гудящий струнный звон, голос резкий и напористый, визги флейты. Валя, ничего не ведая, встала, открыла окно и сиганула вниз. Упала на четвереньки, клюнула землю лбом. Кажется, вывихнула запястье.


2


Случилось еще горе. Валина подруга, Мира, нашла себе ухажера – из другого города, по газете бесплатных объявлений. Переписывались отчаянно. Бывало, в день по два послания от обеих сторон. Идет Мира утром на работу – она работала зажигательницей свечей в церкви, хотя в бога не верила – достает из почтового ящика белый, отмеченный штампом конверт, а на нем уже косым почерком признания в любви, да воззвания к почтальонам – дескать, вы уж доставьте письмо поскорее, не потеряйте.

Это продолжалось месяц. И вот Игорь – так звали хахаля Миры – прислал свою фотокарточку. На ней был ушастый средних лет человек с пыжиковым взглядом. А в письме так и сяк намекалось, что хотелось бы и фотографию Миры посмотреть. На беду у Миры были только детские фотографии да паспортная, которой Мира однажды напугала грабителей, что они с криком убежали. Зная увлечение Вали фотографией, Мира попросила Валю сделать несколько снимков. Валя согласилась.

Пошли в какой-то глухой парк, слывший прибежищем темных личностей. У входа парк был достаточно ухожен, но уже в десяти метрах от главной аллеи все скамейки оказались проломленными, а фонари разбитыми. Мира водила Валю по всем закоулкам, выискивая красивую натуру. Нашла – возле разбитой белой вазы, где когда-то росли цветы.

Валя достала из сумки свой старый, тяжелый цельнометаллический "Зенит" и щелкнула Миру рядом с вазой, а потом, заметив ясень поодаль, сказала:

– Вот встань еще рядом с тем деревом, я сниму.

Мира послушалась.

– Теперь обними дерево – это подчеркнет твое одиночество.

Мира обняла дерево. Валя спустила затвор и вместе с его щелчком Мира пропала. Валю пот прошиб! Это же Мира переместилась вся на пленку. Теперь если пленка засветится, Мира погибнет. Надо вытащить Миру из пленки. Валя не знала, что делать. Распечатать Миру на фотокарточку? Что из этого выйдет? Надо посоветоваться со старым мастером из ателье на Баггавутовской.

Спрятав фотоаппарат в сумку, Валя поспешила из парка. Очевидно, к ней должны были выскочить из кустов трое хулиганов, преградить дорогу и потребовать деньги, вещи и жизнь. Но этого не случилось и Валя благополучно добралась до троллейбусной остановки.

И нарвалась. Из подъехавшего троллейбуса вышли два контролера – атлеты, в светлых футболках, у каждого на груди козырной значок. Подскочили к Вале.

– Контроль проезда в городском транспорте! – сказал один, суя Вале в нос раскрытое удостоверение с бляхой.

– Мы давно следим за вами. Вы злостная зайчиха!

Валя решила не спорить и предложила:

– Хорошо, давайте я заплачу штраф.

– Нет, вы должны проехать с нами в депо!

И схватил ее за руку повыше локтя. Второй контролер вдруг ударил себя ладонью в висок:

– Что за хрен?

– Паша, ты что? – спросил его контролер, держащий Валю. Но ответ был прежним:

– Что за хрен?

Когда другие дети хотели быть пожарниками и президентами, Паша уже тогда собирался в контролеры. Родители поддерживали в нем эту восторженность профессией. Купили ему белую, прозванную в народе ангельской, форму контролера (выпускался размер на лилипутов), кормили как контролеров. Ведь у контролеров была особая диета – бобы, для обеспечения нагнетания сжатого воздуха во вживленные пневмоусилители мускулов.

В семь лет Пашу отдали в транспортно-контрольное училище. Почти десятилетие не покидал Паша его стен, с оговоркой на выходные. Училище состояло из большого учебного здания, о трех этажах с высокими потолками, а также из жилого и хозяйственного корпусов. Был также яблоневый сад, граничащий с кладбищенской оградой, и пустырь, на котором действовала тренировочная зона. Там стояли трамвай, троллейбус и автобус. Кругом пустыря была проложена асфальтовая дорога, по которой эти средства передвижения ездили, когда кадеты обучались запрыгивать в них на ходу.

Проводились также следующие занятия – автобус или трамвай забивался манекенами пассажиров, и кадету нужно было за наименьшее время пробраться из хвоста в кабину. Отрабатывались виды тактики – загораживание и удержание дверей, групповой отлов зайцев, незаметное следование маршрутом, уцепившись под днищем транспорта, и многое другое.

Питались кадеты в основном паштетами и бобами. По достижении 16 лет учащимся хирургическим путем встраивались временные пневмоусилители и алюминиевые пластины в грудь, плечи, голени и вдоль костей рук. В 21 год они заменялись постоянными усилителями и уже титановыми пластинами. За три месяца до выпуска из училища, кадету делалась пластическая операция. Кадет покидал училище мускулистым блондином. Цвет глаз менялся по желанию.

Паша усвоил всю науку с отличием. Вернувшись домой, он первым делом уничтожил все фотографии, на которых был изображен он прежний. Паша – нынешний – фигуристый голубоглазый блондин – имел целый месяц отдыха, прежде чем приступить к непосредственной работе. Его прикрепили пока к автобусным маршрутам 13, 14-к и 17, а также к троллейбусу "восьмерке", что ходила от Черных гор до Выгонного. Тоже район.

Как контролер, Паша имел теперь многие права. Бесплатно ездить на любом виде транспорта. Брать в магазинах бобовые продукты питания и не платить. Беспрепятственно заходить в любые учреждения, даже правительственные – это было необходимо, чтобы преследовать зайцев, не зная никаких преград. Он мог мобилизовать до трех милиционеров и руководить ими в течении одного рабочего дня, а то и больше, если требовали обстоятельства. Мог взять бесплатно любую газету, ибо газета могла использоваться для маскировки при слежении за зайцем. Мог попросить укрытия в любой квартире жилого дома – и отказ считался преступлением.

Такие привилегии контролеров вызвали обратное явление, позорное – лжеконтролеров, которые стяжали выгоду, одеваясь в белую форму и нося поддельные значки. Были и просто сумасшедшие подражатели. Наиболее отчаянные из них жили небольшой коммуной в шалашах на берегу речки Кривой, красили волосы перекисью водорода, а для создания вида рельефной мускулатуры подкладывали под одежду поролон.

Паша надел черный парик и отправился искать этих добровольных изгоев. Иногда контролер избирал путь подвига, подобно тому, как некогда рыцари отправлялись за священным Граалем.

Оружие Паши составила смелость, коня заменило пого – прыгалка. Это был стальной костыль с "Т"-образным держаком наверху. Внизу на мощной пружине крепилась подставка для ног. Человек на нее становился, держался за рогатину и прыгал.

Паша доехал до окраины города на автобусе. Некоторое время скакал по пыльной, с потрескавшимся асфальтом дороге, идущей сквозь лиственный лес. В ясенях и кленах посвистывали птицы. Прыгалка своим удалым, долбящим звуком злобно дразнила природу.

Вспотевший, со сбитым набок париком, Паша прыгал и оглядывался по сторонам. Повеяло свежестью. Впереди дорога сворачивала, открывая за вербами вид на спокойную, неширокую реку. "По запаху костров я найду их жилище" – решил Паша и спешился. Прыгалку он взвалил на плечо и так пошел, держа для противовеса руку на рогатине.

Может, выше или ниже по течению река Кривая соглашалась со своим названием, либо прежде была именно кривой. Но здесь и нынче она протекала в ровном русле, среди травяных берегов. Дорога шла вдоль реки недолго, чтобы упереться в заброшенный бетонный навес, исписанный руганью. Когда-то здесь была пристань.

Рядом с навесом стояла измятая, в облупленной голубой краске, будка с табличкой "КАССА", где "К" перечеркивалась углем. К реке выходила бетонная же плита с двумя вделанными в нее ржавыми кольцами со свежими шрамами от ножовки. Всё это подметали серебристыми космами большие сгорбленные ивы. Наверное, им было лет по четверть века.

Услышал голоса, плеск и смех. С прыгалкой наизготовку, побежал Паша на звуки. Открылось ему – в выемке подле берега баловались в воде крашеные блондины, тщедушные да худорёбрые. Перебрасывались шариком надувным. Пашу увидев, они завизжали и бросились наутек, поднимая брызги. Тяжело топая, Паша берегом побежал за ними. Шарик легким ветерком понесло по волнам.

Дальше пристани на песчаном пляже стояли шалаши, возле одного горел костер, над ним был подвешен котелок – что-то варилось. Паша увидел, как беглецы попрятались в шалаши. Из самого большого вышел старик в белом, а волосы его были седы. Старик протянул Паше глиняную ласточку:

– Никто не рождается контролером.

– Это так, – отвечал Паша.

– Контролерами становятся по призванию души.

– И это тоже так, – согласился Паша.

– Кто же скажет о нашей истинности? Кому судить?

Паша задумался и посмотрел на ласточку, держа ее в руке. Ласточка раскрывала рот и глядела куда-то в небо. Крылья ее шли наискось к хвосту. Она будто хватала на лету мошку.

– Вы не заканчивали училище, – сказал Паша. Старик улыбнулся:

– Я его основатель.

– Первый контролер? – у Паши сразу пересохло в горле.

– Нас было несколько, но училище основал я сам. Тогда оно называлось Академией. Там был чудесный сад. Я ходил по нему, в окружении учеников, или же один, погруженный в мысли.

– Контролеры первого выпуска... – прошептал Паша.

– Но учение потеряло первозданную чистоту с приходом в академию завхоза Мякина!

– Мякин! – почти вскрикнул Паша еще одно святое имя.

– Да, тот самый, чьему памятнику вы подносите цветы и кому присягали на выпуске из училища. Историю Мякина вам излагают не так, как следовало бы. У Мякина остались последователи, как в стенах Академии, так и вне ее.

– Мне нужно присесть, меня не держат ноги.

– Изволь, садись здесь.

Паша опустился прямо на песок. Старик – рядом. Какое-то время они смотрели на спокойное течение реки. В ней отражалось голубое небо, белые с коричневым, кучерявые облака, да песчаный пригорок берега напротив.

– Да, – сказал старик, – Ты многого не знаешь.

– Так расскажи мне, Пепкин. И наставь, как мне быть дальше? И что за люди живут в твоем лагере?

– Их называют подражателями, считают безумцами, однако на самом деле они – мои ученики. Это армия для будущего великого сражения.

– О чем ты говоришь?

– Что ты знаешь о Черном депо?

Паша призадумался. Когда он только попал в училище, на ночь там рассказывали страшилки про Черное депо. Место, где собиралось тайное общество контролеров. Место, куда его члены уводили зайцев – навсегда. Черное депо якобы располагалось на окраине города и выглядело как обыкновенное трамвайное депо, только заброшенное. Там в длинных ангарах и просто во дворе стояли убитые, раскуроченные остовы трамваев.

– Это только малая часть правды, – сказал Пепкин, выслушав скупые воспоминания Паши, – Депо номер пять, или Черное депо, было построено в сороковых годах – при содействии Мякина, между прочим – на месте дубовой рощи, где еще в конце 19 века тайно, ночами сходились трамвайщики – конечно, лишь те, которых объединяла идея создания электромеханического кондуктора. Собирались немалые средства на научные изыскания. В город на собрания в роще приезжали именитые мастера, изобретатели со всей страны. Среди них был и кузнец Вавилов, создатель разных шкатулок с механическими картинами внутри. И знаменитый, слывущий алхимиком ученый-физик Жак Пейро, который впоследствии смастерил аппарат, летавший в грозу, используя энергию молний – в одном из таких полетов Пейро погиб. В начале уже двадцатого века, члены Общества дубовой рощи, или "дубы", как они себя называли, узнали о заморской штучке – электрическом цирюльнике, производимом компанией "Электрикус Механикус Люкс". Хотя использование такого мыслящего инструмента по

назначению заканчивалось довольно кроваво, дубы связались с руководством компании и заказали им механического кондуктора. Для работы над умственными способностями рукотворного трамвайщика, в помощь компании послали моего отца, Всеволода Пепкина. Он должен был вложить в Кондуктора знание маршрутов, вежливость и записать на восковой валик приятный голос, коим Кондуктор станет объявлять остановки. Отец полагал, что его знаний английского и французского хватит, чтобы общаться с заграничными мастерами.

Пока старик рассказывал, вокруг собрались вышедшие из шалашей ученики его. Неспешное повествование растянулось до сумерек. Когда пересыхало во рту, Пепкин зачерпывал ладонью прямо из речки и пил. Эти вынужденные паузы не мешали слушать, а напротив, позволяли задуматься над услышанным.

Деньги на механического кондуктора и на путешествие Всеволода Пепкина дал известный чудак и меценат, граф Петр Метищев. Метищеву принадлежал стекольный завод на окраине города. Там граф лично выдувал из стекла цветные шары и давил сапогом, придавая форму блинов. Работали у него там и мастера, которые делали разные фигуры вроде петушков и оленей, а также зеркала.

С чемоданом денег Пепкин поехал в автомобиле, снаряженном дубами. Водителем был некто Яхонтов, тоже из числа посвященных трамвайщиков. Однако Пепкин не знал, что внутри дубов была партия, которая видела Кондуктора не работником, но хозяином, железным предводителем всего тайного общества, а затем и трамвайного дела в городе!

Яхонтов же, покружив по околицам, отвез Пепкина в Бургерскую слободу, где жили обрусевшие немцы, предварительно наделив деньгами тамошних жителей с тем, чтобы они неделю говорили исключительно на немецком и заменили соответственно вывески. Пепкина поселили у мещанина Фрица Штейнера, отца двух дочерей, готовивших лимонад и продававших его на улице. Пояснив Пепкину, что со дня на день Штейнер отвезет его на завод "Электрикус Механикус Люкс", Яхонтов уехал. В то же время на фабрику в Гишпании отправили вместо Пепкина другого человека, Савву Кудакина, верного заговорщикам.

Пепкин изнывал в слободе, общаясь с аборигенами при помощи жестов, ибо по-немецки он знал лишь несколько слов – "ja", "nein" и "wasser". Когда же, когда же повезут его на завод, когда он встретится с инженерами? Штейнер делал непроницаемое лицо и разводил руками.

Спустя неделю Кудакин вернулся в город с большим ящиком, в коем, в сидячем положении, укутанный опилками, находился Кондуктор. В то же время Яхонтов приехал к Пепкину в слободу и ходил перед Пепкиным на коленях, заламывая в отчаянии руки. Яхонтов извинялся и клялся-божился, что завез Пепкина не туда совершенно случайно. А затем свернул всё на карту. Достал ее из кармана, развернул перед Пепкиным:

– Вот – корень зла! Придумали ученые эти карты! Испокон веков люди ездили без карт, по столбовым указателям. Нет же, надо было карты изобрести. Откуда я знаю, что такое масштаб?

Но Пепкин доверял топографам, поэтому грустно сделал другое предположение:

– Нас просто леший заблудил. Многие люди рассказывали, что такое бывает. И как тут не верить народу, если сами попали?

И поехали назад. По дороге Пепкин радовался:

– Нет, вы всё-таки молодцы, что быстро сообразили, в чем дело, и послали Кудакина. Кудакин толковый инженер, я видел у него дома макет моста из спичек. А если вместо спичек использовать бревна, то получится настоящий мост! Вот что такое масштаб.

В Княжих Барах уже кипела работа. В роще трамвайщики копали бункер, куда собирались поместить Кондуктора. Пока же чудо-машина, по-прежнему заключенная в ящик, находилась в доме у Метищева. Дубы рыли сами, потому что дело их было тайное. Руководил загадочный инок Маврикий, знающий толк в подземных ходах. Метищев привез его из дальнего края – инок был совсем дикий, невнятно говорил рубленые слова и рычал, когда его указания не исполнялись точно.

– Ничего, – говорил Метищев испуганным копателям, – Потерпите, братцы! Брат Маврикий дока, дока! Слушайте его и в сто крат быстрее управимся!

Вместо того, чтоб вырыть котлован и потом накрыть его, работу сокрыли под землю. Грунт вывозили в тачках через ходы, днем тщательно скрываемые ветками и травой. Копали по ночам, вахтовым способом – сначала одна смена, назавтра другая. С рассветом уходили домой – лишь инок Маврикий скрывался в темноте и затворялся доской, оклеенной мхом.

После сооружения бункера инок остался в нем, соорудив себе затвор с окошком размером в кирпич. Туда просовывали нехитрую пищу, которую Маврикий со звериным ворчанием принимал. А ел ли – неведомо. На вопросы не отвечал. Один раз только прозвучало из затвора понятное:

– Соли!

И приказ был исполнен. Больше никто слова не слышал, но пищу старались теперь солить вдоволь. Кондуктор был водворен в бункер.

– Что за хрен? – Пепкин прервал свой рассказ и вскочил, указывая рукой на реку. Длинный участок воды струился, волновался, вился. Потом оттуда резко вынырнула подводная лодка. С пузатых клёпанных бортов лились потоки. Ученики Пепкина встали раком и принялись рыть по-собачьи песок, не щадя ногтей своих. Паша смотрел на Пепкина. Тот, не убоявшись, стоял в белых своих одеждах, коих трепал ветер. И показал на подлодку:

– Вот где теперь Кондуктор!

Паше представилось стальное существо с красными глазами, переделанный электрический цирюльник! Паша схватился за голову, закричал и побежал, не разбирая дороги.

На другой день – на работу. Приходит в дежурку, а самому страшно – что, если ждут? Если его там узнали? С напарником отправляется на маршрут. Паша внутри надвое разрывается – и рассказать о вчерашнем хочется, и опасается. Вечером вернулся на место лагеря у реки. Шел туда будто гулял, и вот случайно набрел.

От шалашей остались лишь ветки и сухая трава, разбросанные по пляжу. Валялся перевернутый котелок. Темные пятна засохшей жидкости на песке. Длинные следы – будто кого тащили к реке. А уж там, на мокром, следы вода слизала. И ни души.

Паша заторопился прочь. С той поры он стал сам не свой. Иногда на него находило. Он ударял себя рукой по голове и восклицал: "Что за хрен?". Никому не говорил, но внутренне всё время дрожал. Что за ним придут. Просыпается он, собирается скушать порцию бобов и пойти на маршрут, а тут звонок в дверь. Кто? Почтальон, принесли вашу пенсию! Контролеры рано уходили на пенсию. Паше немного оставалось, так вот это он представлял себе. Что вроде бы приносит почтальон ему пенсию. Паша открывает, а там не почтальон вовсе. А люди из внутреннего бюро расследований при Училище контролеров. Последователи Мякина.

Старший над Пашей контролер заметил, что его подчиненный потерял свой контролёрский лоск – ведет себя неуверенно, сомневается в собственных словах. И послал Пашу в анатомическую мастерскую для пересадки волос, выписав талон на дорогие серебристые волосы, которыми форсили только избранные контролеры. Старший ценил Пашу и хотел его поддержать.

С талоном Паша обошел многие мастерские в городе, но оказалось, что серебристых волос нигде нет. В последней мастерской, которую посетил Паша, мастер тихонько посоветовал ему, чтобы тот поехал на периферию, в область. Там в маленьких городках много чего можно найти. И дал адресок – город Ситцево, площадь Красные Щёчки, анатомичка номер один, мастер Ноликов Евгений Николаевич.

Паша отправился туда на выходных. Вот он в Ситцево. По бумажке спрашивал прохожих, как пройти. Ему указывали, причем весьма приветливо, не то, что в столице – махнул рукой да мимо. Паша даже задумался – не бросить ли всё, да поселиться в таком городке, сажать в палисаднике капусту, потом выносить ее на местный базарчик и сидеть в тенечке под навесом целый день, продавая свой нехитрый товар и лузгая семечки. Тут и соседка по овощному ряду – какая-нибудь темноглазая брюнетка с формами. Сойдутся ближе на почве совместного чтения анекдотов из газеты.

Замечтавшись, Паша не заметил, как вышел на Красные Щечки. Рядом оказалась сапожная будка – он туда заглянул, спросил про анатомичку.

– А вот же рядом! – ответил сапожник. Еще разок вдохнув пропитанный резиновым клеем воздух, Паша попрощался и сунулся обратно на улицу.

Евгений Николаевич принял гостя сначала неохотно, но когда проведал, что тот из Княжих Бар, обрадовался и принял заговорщицкий вид.

– Ну как меня зовут, знаете? – спросил он. Паша ответил по бумажке:

– Ноликов Евгений Николаевич.

– Тот самый Ноликов! Вернее, его отец, – и замолчал. А глаза играли. Паша тоже молчал и смотрел на мастера.

– Ну же! – Ноликов вспорхнул руками, – Я его отец!

– Ничего не понимаю, – сказал Паша.

Лицо Евгения пошло красными пятнами – по щекам, лбу, шее. Он сел на письменный стол, посмотрел наверх и заговорил:

– А еще столицей считаетесь. Вы что там, в дремучем лесу живете?

– Почему в лесу? У нас есть метро, трамваи...

– Метро у вас есть! А пища, пища духовная до вас доходит? Чем живете? Наклейки читаете? Знаете Льва Толстого?

– Знаменитый писатель.

– Вот допустим, вы ко мне приходите и я вам говорю – а я тоже Толстой.

– Но ведь вы не Толстой.

– Я допустим. И я говорю – я не просто Толстой, я его отец. Я тут тружусь, а он в городе.

– Но ведь он умер.

– Ноликов Николай! – гаркнул Евгений и соскочил со стола. Паша шаг назад сделал. Анатомических дел мастер стал руками размахивать.

– Не знаю я такого! – тоже закричал Паша.

Евгений вынул из нагрудного кармана рубахи конверт, достал оттуда письмо в надорванном конверте и сказал гордо:

– Я вам сейчас зачитаю. Подождите. Вот, например здесь. Это мой сын пишет о своей жизни у вас в городе. Читаю. Даже такое простое дело, как сходить за хлебом, превращается для меня в пересечение минного поля, или, лучше сказать, на бег зайца от гончих. На каждом углу узнают, просят автограф (у каждого есть моя книжка). А уж если меня увидит журналист (они, кстати, поджидают меня стаями), то начинается преследование и мне приходится искать ближайшую подворотню, чтобы там быстренько надеть парик, приклеить бороду и в перевоплощенном виде выйти оттуда и невозмутимо пройти мимо опешивших акул пера. Потом, конечно, они понимают в чем трюк и снова начинается погоня! Известность моя растет день ото дня. Под дверью квартиры я нахожу цветы (выглянув в окно, всегда вижу ходящих под балконом поклонниц), а в почтовый ящик совершенно неизвестные мне люди приходят и суют пакеты с сухой колбасой, сыром, а то и просто печеньем – так что за харч я спокоен. Народ поддержит. Всегда полагайся на народ, папа. Он и накормит, и

напоит, и приголубит. Вечером я выбираю одну из поклонниц и мы с ней идем в театр. Потом во второй театр! И потом обсуждаем, обсуждаем!

Евгений передохнул и заключил:

– Вот какая жизнь у моего сына в столице.

Говоря это, он поднес к Пашиному лицу конверт с изображением известного тысячелетнего пня в центре города.

– Дайте я посмотрю, – сказал Паша и взял в руки конверт. Показал на штамп пальцем:

– Это не из Княжих Бар отправляли. Штамп здешний, Ситцево.

– Как же? – Евгений забрал конверт.

– Над вами кто-то подшутил. Это не ваш сын писал. Ну или он написал и отправил отсюда.

– Это исключено! Да, наверное кто-то пошутил.

Евгений стал мрачным. Помолчав, спросил:

– А вы зачем-то пришли?

– Да, у меня вот билет, – Паша протянул записку на государственном бланке.

– Серебряные волосы? Не советую, молодой человек, не советую, – сегодня Ноликов был настроен говорить правду.

– Почему?

И Ноликов рассказал историю, которую знали немногие, разве что сотрудники анатомических мастерских и служб поставки.

В районе села Громадьёново, посреди леса, действовала старая угольная шахта. Глубина небольшая – просто коридор, квадратный в поперечнике, шел под землю с небольшим уклоном. Уголь вывозился оттуда на ручных тачках. Добывали его местные жители, для своих нужд.

Однажды комбайнер Василий Потапов долбил в шахте киркой и пробил в полу дырку. Внизу оказалась загадочная полость. Василий привел из деревни товарища, Кузькина. Они расширили лаз и спустились вниз. Под стволом шахты находилась воздушная пазуха с плоским дном, довольно свободная для стояния в полный рост. Нельзя было сказать, на сколько метров или даже километров она идет вширь. Но главное, пол покрывали колючие, будто их недавно стригли, серебристые волосы. Василий потрогал их. Под шевелюрой нащупывалась теплая кожа, череп. Потапов и Кузькин решили, что стоят на огромной подземной голове. Может быть такой, как целая деревня или город.

Позже, учёные так и не нашли ответ на этот вопрос. Были всякие гипотезы. Планета внутри заключает в себе голову. Закопанный спящий великан, первобытный Антей. Особого рода мох. Происхождение волос осталось невыясненным, но живые волосы, причем цвета седины, привлекли внимание легкой промышленности и анатомических мастерских, поэтому в Громадьёново создали небольшую фабрику по заготовке. Ежедневно работники спускались в шахту и скальпировали участок площадью в несколько десятков квадратных метров, каждый раз отходя всё далее от проделанного Потаповым лаза. За ними оставался освежеванный череп, сочащийся кровью – которая, впрочем, на другой день уже запекалась. Но всё равно из шахты выходили с намокшими, липнувшими ко всему ботинками.

Таким образом граница, на которой росли волосы, отдалялась. И через полгода чтобы добраться до нее, у работников уходило около четырех часов. Вооруженные динамическими фонариками, скальпировальщики отправлялись в шахту рано утром, чтобы ближе к полудню приступить к работе. Срезанные вместе со слоем кожи волосы пластами складывались, один на другой – меж ними стлали клеенку – в тележки и вывозились на поверхность. А с фабрики волосы отправлялись куда было нужно.

Анатомические мастера, пересаживающие такие волосы людям, с беспокойством стали отмечать изменения, произошедшие с клиентами. Те начали проявлять особые математические способности, в итоге сводя всякое общение к обсуждению формул и теорем. Особо выделялся среди этого – возможно потому, что попал в прессу – случай с Гансом Сидоровым.

Супруги Сидоровы очень любили сказки, особенно про путешествие мальчика Нильса на гусях по Швеции. И когда у Сидоровых родился сын, решили назвать его Нильсом, но тётя в ЗАГСе перепутала и написала вместо "Нильс" – "Ганс", а исправлять отказалась, потому что не было второго бланка.

Шести лет отроду Ганс пошел в школу. Одет он был по-мультяшному – в дурацкой курточке, штанах, деревянных на вид башмаках и матерчатой шапке с пером. С одноклассниками общего языка не нашел, с учителями тоже. Ганс утверждал, что всех их заколдовал гном, и они на самом деле уменьшенные, а расколдоваться можно лишь упорной учебой. Поэтому Ганс учился на одни пятерки. Насмешки учеников и советы учителей одевать ребенка как всех не повлияли на Сидоровых. Напротив, чтобы добиться еще большего сходства с литературным Нильсом, Сидоровы отвели сына в анатомическую мастерскую и там ему пересадили серебристые волосы – обычных блондинистых не оказалось.

На другой день он увлекся комбинаторикой. Из материнской шубы соорудив себе черный парик, какой носил Лейбниц – две ниже плеч гривы, ниспадающие из макушки – Ганс стал посещать школу, совершенно не трогая одноклассников своей теорией гнома и уменьшенного мира. Когда Ганс шел по коридору, все прятались, потому что он приставал с вычислениями, ловко щелкая перед человеком на счетах.

– Подлинник учебника Лопиталя, – сказал Ганс учителю математики, – Почитайте. Перевод кое-что упускает.

Математик, Игорь Фёдорович Ягной, отказался вести свой предмет и перешел на должность трудовика. Ягной утверждал, что на математике Ганс всё время насмешливо глядит на него. Однако, насмешливый взгляд нечем подтвердить. Математику стал вести физрук Комаров, человек широких взглядов. Так, он на спор с учеником Петей Вяткиным провисел на канате, в спортзале, шесть часов, и получил за это яблоко. Придя впервые на урок математики, Комаров выкинул учебник в окно, показал детям калькулятор и сказал:

– Видите? Вот на нем считайте! Машина думает за человека, а человек должен заниматься спортом. А ну все во двор на футбол!

– А нам что делать? – спросили девочки.

– А вы будете смотреть!

Один только Ганс остался в классе. Последним уходил Комаров, зазвенел ключами и тут заметил, что Ганс еще здесь. Ганс посмотрел на него тяжело:

– Вы неправы, Понт Эвксеевич.

– Как ты меня назвал? – Комаров сощурился.

Вот так случай попал в газеты – под заголовком "СКАНДАЛ В ШКОЛЕ – УЧИТЕЛЬ ДАЛ ПО ГОЛОВЕ УЧЕНИКУ". Ученик-то оказался непростой.

– Да, – сказал Паша, – Темная история. Такие волосы мне ни к чему.

– Вы не знаете еще половины того, что знаю я, – произнес Ноликов весомо.

– Мне хватит и того, что я услышал. Спасибо. Скажите, а у вас тут в городе нужны контролёры?

Покуда напарник приводил в себя Пашу, спрашивающего про хрен, подошел троллейбус и Валя заскочила в него. Доехала до Баггавутовской. Остановка!

Сразу когда троллейбус скрылся, стало тихо. Перекресток, вот так зебра, по одну сторону парк и потом низкие дома, по другую один долгий, на много подъездов. И в нем на первом этаже – мебельный магазин. Приходишь туда и видишь красивый табурет. Садишься и видом своим показываешь – нравится. Возникает человек в рабочем халате, в руках отвертка. Спрашивает:

– Ну как, удобно?

– Очень!

– Это я сделал. Мебельных дел мастер, Нефёдкин! Хотите купить?

– А что, пожалуй! Сколько?

– Как для вас... Сколько у вас есть в кошельке?

– Дырка от бублика.

– Маловато. Дайте-ка я вам лучше расскажу про этот табурет. Думаете, всё так просто? Нет. Это боевой табурет. Им можно драться. Дубовое седалище остановит не то что нож, но и топор. В вас бросают топор! Что делать? Выставляете перед собой табурет!

Долго ли, коротко ли, добралась Валя к дому с зубной клиникой на первом этаже. А в подвале была фотомастерская Липовицкого. Липовицкий был открыт по четным дням месяца. Будто уравновешивая его, в сапожной будке напротив, по нечетным дням работал сапожник Вахралмеев. Полная противоположность маэстро. Липовицкий Дионисий Лазаревич – лысый, усов не носит, говорит едва слышно, жесты имеет тонкие. Вахралмеев нарочито бородат, космат, не говорит, а прямо кричит!

Липовицкий объяснял график своей работы тем, что сапожник, тачая, подковывая и латая обувь, устраивает невыносимый шум. Дионисий Лазаревич жаловался также, что Вахралмеев развел у себя порнографию – намек на календари с голыми девицами, коими сапожник оклеил свою будку изнутри. Вахралмеев же доверительно рассказывал гостям, что фотограф сам снимает порнографию, поскольку ближе к ночи в подвал заходит некая женщина, блондинка, а когда покидает студию – неизвестно. К слову сказать, Дионисий Лазаревич здесь же и жил – в подвале у него была комнатка отдельно от ателье.

Сегодня он работал. Счастье. Валя стояла в сыром, теплом предбаннике студии – тут стол, тут выдаются фотографии и пленки. А сама студия – за дверью. Там аппаратура и ширма. Липовицкий сидит за столом, отрывается от заполнения бумаг, берет у Вали фотоаппарат, а она рассказывает, что случилось.

– Ничем не могу помочь вашей подруге, – говорит Липовицкий, – Мне нужно подумать. Оставьте свой "Зенит" у меня и зайдите завтра.

– А что же мне сказать родителям Миры?

– Вот что сделайте – позвоните им и скажите, что Мира останется ночевать у вас. Утро вечера мудренее.

Когда Валя ушла, фотограф поднес фотоаппарат к лицу и заглянул в видоискатель. Мир стал черно-белым.


3


В десять вечера, когда бабушка стелила себе и внучке постели, во дворе скрипнула калитка и через какое-то время в дверь позвонили.

– Кто бы это мог быть? – спросила у Вали Кульбинична.

– Не знаю. Соседи может? – и пошла открывать.

А пришли Женя с Ваней. Ване было жарко, он был в кедах, майке и спортивных трусах. Выбрасывая вперед то одну, то другую руку, он петушился:

– Бокс! Бокс!

Женя улыбнулась и сказала Вале:

– Поздравляем тебя с прошедшим днем рождения.

День рождения у Вали был еще в мае. Она ступила в сторону, растерянно предложила:

– Проходите.

Гости зашли в коридор. Ваня затопал ногами:

– Грязь сбиваю. Я так, тапки не надо.

– Ой, мне тоже! Я в чистом, – и Женя пошла в комнату. Ваня следом.

– Кто это? – спросила Валю бабушка.

– Это Валя, моя одногруппница.

– А, ты о ней мне рассказывала. За книжками?

Ответила Женя:

– Нет, мы поздравить пришли. Дарим тебе, Валя, вот эту нитку!

Протянула Вале нитку.

– Ею можно резать сыр и масло. Давай я покажу. У тебя есть сыр?

Будто во сне, Валя пошла на кухню, достала из старого пузатого холодильника с полкило голландского в кульке, и вернулась с ним в комнату. Женя вынула сыр, кулек расстелила на столе, а сверху положила сыр. Намотав на пальцы концы нити, она отрезала довольно большой ломоть и быстро отправила его себе в рот.

– Ловко, – тихо подытожила Кульбинична. Женя обратилась к Вале.

– Видишь как? Давай еще раз покажу. Смотри внимательно!

И повторила опыт. А Ваня ударил себя выше колена и рассмеялся невыносимо громко.

– Сыр можно уносить? – спросила Валя.

– Орехи! – Ваня указал на вазочку с орехами, стоящую на подоконнике.

– Берите, – сказала Кульбинична. Ваня в два шага оказался рядом с вазочкой, набрал в обе руки, переместился к двери, вложил между нею и косяком орех и двинул на себя дверь. Орех захрустел и раскололся. Вместе со скорлупой на пол посыпалась белая краска, а в дверном косяке образовалась вмятина.

– Придешь на мой день рождения? – спросила Женя Валю.

– А когда он у тебя будет?

– На Новый год! – и сунув в рот пальцы, за нижнюю челюсть, странно засмеялась.

– Моя сестра сумасшедшая. Она съела своего хахаля, – пояснил Ваня и стал другое рассказывать:

– А вот знаете, когда строится гидроэлектростанция и затапливается какая-то территория, то потом пустые гробы всплывают. Их к берегу прибивает волной, и рыбаки с лодок видят.

– Внучка, – сказала Вале бабушка, – Это нам с тобой наверное снится. Нам нужно проснуться.

– Да, такого не может быть.

– Не может. Давай проснемся.

Вдруг Ваню начало корчить.

– О! У! – восклицал он, то поджимая ногу, то сгибая руку.

– Ломка! Срочно дайте ему конфету! У меня все вышли! – Женя вывернула карман джинсов. Оттуда выпали бумажка и всякая пыль. Кульбинична порылась в серванте, там был запас старых конфет, которых ни сами не ели, ни гостям не предлагали.

– Пожуй, сынок! – предложила она Ване.

– Лучшее лекарство... – Ваня сунул конфету в рот. Перестало корчить. Он утер мокрый, с налипшими волосами лоб, обратился к сестре:

– Ну, мы наверное пойдем?

– Да, уже поздно.

– Ой поздно! Спатки, спатки пора! – он засуетился, засобирался. Женя подошла к Вале вплотную, и так ей, весело:

– Ну как, понравилась нитка?

– Да. Спасибо.

– Мы так и думали, что тебе понравится. И сыр резать можно, и масло. И пуповину перевязать, если случатся роды. Рожать еще не собираешься?

– Вроде нет.

– Ну я тебе кавалера найду. Ну что Ваня, идем?

– Идем! Идем!


4


Фотография проявлена, напечатана и висит, сушится на веревочке. С карточки глядит улыбающаяся Мира, рядом с вазой разбитой. Липовицкий отдаст ее завтра Вале и скажет:

– Вернуть ее в нашу жизнь сможет только любовь.

И вернет фотоаппарат, такой же черный "Зенит", как у Вали. Всю ночь Дионисий Лазаревич будет пилкой, кисточкой и краской приводить его к подобию Валиного. А фотоаппарат Вали оставит себе для дела важного, давно созревшего.


ГЛАВА VIII, ЗАСТОЛЬЕ


1


Балагуровы заметили, что их квартирант бледнеет не по дням, а по часам. Всё сидит и печатает. Голова уже болела от стука клавиш. Но Балагуровы понимали, что идет напряженная творческая работа и они живут внутри истории. Поэтому решили Колю всячески поддерживать. Они предлагали ему выйти, походить хотя бы по двору, размяться. Коля отверг прогулки. Тогда Балагуровы купили ему йогурты и витамины. Коля отвергнул йогурты и витамины. Балагуровы не знали, что и делать, как тут подошло время именин Клубничкиных.

Две старшие сестры Надежды Осиповны родились в один день с разницей в год. Звали их Клавдия и Настя. Клубничкины жили вместе, в старом отеческом доме на холму, в частном секторе. Выходили они оттуда редко, разве что в магазин да к таксофонной будке на перекресток. А поскольку были они крохоборами, то звонили редко. Один раз Клавдия даже пошла в полночь, при свете луны, обмотав голову косынкой так, что видны только глаза, на перекресток и пыталась выколотить из таксофона монеты. Стальной аппарат звенел, гудел, но деньги не выплюнул. Тогда Клавдия вывернула из забора кол и выбила им в будке все стекла. А потом еще ногой пнула. И наутро, придя в магазин, жаловалась продавщице на хулиганов, которые всю будку покорежили.

Балагуровы собрались к сестрам на день рождения, пригласили и Колю. Тот согласился – во многом потому, что Клубничкины обитали в том же районе, что Валя. Отправились под вечер. Яков Андреевич перед этим долго выбирал, какие туфли ему обуть. Он хотел новые, а жена с ним спорила, говорила, что надо старые, потому что там, в частном секторе, дорога совсем разбитая. И что новые туфли он просто угробит. Яков Андреевич закусывал нижнюю губу – так он проявлял норов, строптивость. Надежда Осиповна гнула свое. Наконец Яков Андреевич поступил принципиально. Одел один туфель такой, а другой такой. Надежда Осиповна расплакалась и сказала:

– Я никуда не пойду!

И Яков Андреевич предпочел старые туфли. Что до Коли, то он оделся скромно и даже причесал волосы. Поехали на троллейбусе, потом с улицы свернули в район, где на вздыбившихся холмах за покосившимися заборчиками белели стенами старые дома, наполовину скрытые неухоженными садами. Всё это к осени уже порядочно увяло, зато видны были груши и яблоки. С холма на холм бегали переулки, а то и просто так – шла по склону металлическая лестница, как трап на корабле. И без перил, иди как знай.

Вот по такой-то лесенке и топали Балагуровы с Колей. А наверху чуть вбок отходил проулок, где уже был дом Клубничкиных. Пыхтя, Яков Андреевич сказал:

– Крыжовничку поедим. У них, Коля, знаешь, очень вкусный крыжовник. Свой.

Коля в ответ мечтательно промычал. Поперлись дальше, выбрались на гору. Коля оглянулся. Вместо замечательного вида – близко живет Валя – глаза ткнулись в противоположный холм, весь в вишнях, яблонях и деревянных подпорках супротив оползновения грунта. Тут и там торчали серые будки-туалеты, такого же цвета сараи, а на широких террасах склона были жлобоватые дома.

А Коле сразу представилось, как много лет назад, в один весенний день, это всё цветет – белым вишни, фиолетово сирень, небо синее, шумят пчелы, пахнет здорово, и молодой совсем Яков Андреевич – наверное Яша – с букетом цветов, на одном дыхании поднимается по лестнице в благоухающий садами переулок, где живет Надя. Ах как давно это было! А еще он представил такое – стоят двое на лестнице, она его целует, он запрокидывается от счастья и летит назад, раскинув руки, и ломает себе шею.

У калитки Коле показалось, что он в Ситцево. Балагуровы вошли на двор, и Коля с ними. Глаза Якова Андреевича загорелись, и рукой он указал на кусты, рядом высаженные в направлении убогой сортирной будки:

– Крыжовничек!

Возле крыльца одноэтажного дома заметала асфальтовый пол старушка. Это была Клавдия, а сестра ее, стало быть, хозяйничала на кухне, ибо от дома несло приготавливаемой снедью. Клавдия выпрямилась со словами:

– О, сестра!

Яков Андреевич подождал, пока супруга обнимется с Клавдией, затем протянул последней букет цветов:

– Это вам на двоих с Настей!

Клавдия цветы – ирисы – понюхала, зажмурилась и сказала:

– Как пахнут!


2


За столом – все незнакомые для Коли лица. Человек десять, все пожилые. Елозят по тарелкам вилками, отправляют куски в рот. Сестрицы Клубничкины уже маленько хильнули, им мало надо, косо разговаривают. Лица как пьяные вишни. Одна другую перебивает, несут:

– Нет, Иван Сидорович отправил посылочку двадцать пятого февраля.

– Ну что ты мне будешь говорить, Клава! У нас же доска от ящика посылки на банках стояла, и там был штамп – десятое марта.

– Откуда ты помнишь?

– Хлеб, кому хлеб?

– Мне дайте. Какой вкусный!

– Это хлебзавод номер четыре. Они туда что-то особое кладут.

– Тост! Тост! – поднял рюмку усатый пожилой мужчина с крашеными в черный цвет волосами и усами тоже. Это был Иван Гаев, давний кавалер Насти, однако оба это скрывали. Кавалером он ходил уже лет пятьдесят, причем дальше подарков в виде букетов да коробок конфет дело не шло. Впрочем, Гаев иногда флиртовал – выражалось сие в поглаживании усов и стрельбе глазами. Дома он упражнялся перед зеркалом, а придя в гости к Клубничкиным, применял относительно Насти. Она же... Отвечала поднятием бровей!

Когда Гаев рюмку поднял, все всполошились и стали повторять:

– Тост, тост.

Коля тоже произнес одними губами: "Тост" и взял стакан минералки. Он уже выпил порядочно вина, три рюмки, и чувствовал, что голову его ведет вбок. Надо приходить в себя.

– Я поднимаю этот бокал, – Гаев запнулся, улыбнулся, спокойно поправился, – Рюмку... Поднимаю эту рюмку за то, чтобы мы все, в такой спокойной обстановке, собирались каждый год в этот день еще много лет.

Разговоры продолжались. Коле нудился. Времяпровождение он скрашивал тем, что выуживал из миски с пикулями маринованные виноградины. Очень уж они ему нравились. И надеялся, что скоро подадут сладкое – торт "Наполеон". Вдруг Яков Андреевич, перед очередным тостом, будто вспомнил:

– Постойте! А ведь мы совсем забыли, что среди нас знаменитый писатель.

Коля отправил в рот виноградину.

– Кто? Кто? – гости засмотрели по сторонам.

– Вот же! – Яков Андреевич указал на Колю, – Кому, как не писателю, мастерски владеющему словом...

-И слогом, – добавил, кивнув, седой старичок в углу стола.

– Да, и слогом, – продолжил Яков Андреевич, – Кому как не ему произнести следующий тост!

И все поглядели на Колю глазами-плошками. А он встал, рюмку поднял и тихо так сказал:

– За всех.

Опрокинули. Яков Андреевич восхищался:

– Вот это так сказал! Она, она, лаконичность!

– Так вы настоящий писатель? – спросила Клавдия.

– Пишет и рвет. Рвет и пишет, – поделился Яков Андреевич своими бытовыми наблюдениями.

– Строгость к себе – это похвально, – сказал тот седой старичок. Он был скромен, одет в розового цвета рубашку и черный костюм, гожий одинаково для похорон и торжеств. Звали его Игнат Федорович Мочевой. Фамилия эта происходила оттого, что далекие предки Игната Федоровича торговали мочеными яблоками. Выходцы из Наречной слободы, они были вначале простыми коробейниками, а после, стали на ноги и держали место на Курском рынке.

Недавно, Игнат Федорович ощутил, что почти дошел до конца по ленте своей жизни и задумался над тем, как бы осчастливить человечество, оставить след. И надумал. Приобрел фотоаппарат и снял себя многократно, придавая лицу дурашливое выражение. Фотокарточки он собирался раздавать прохожим, чтобы те глядели и на душе у них теплело. Мастер в фотоателье, отдавая Игнату Федоровичу пачку фотографий, улыбался. Мочевой протянул ему карточку:

– Возьмите одну!

И тот взял, довольный. Значит, действует – понял Игнат Федорович. Значит, надо продолжать и может быть, даже усилить. Выйдя на улицу, он тотчас же раздал карточки и вскоре приступил к съемке новой серии.

В ней лицо его было еще более дурашливым. Кроме того, Игнат Федорович выдумывал разные забавные позы. То оденет пиджак, галстук и трусы в горошек, а над собой держит раскрытый зонтик. То высунет язык и приставит к глазам два больших зеленых стекла. Это ему приятель-стеклодув с завода сделал. Или – обычная комната с мебелью, больше ничего нет, а на стене ехидный плакат: "НАЙДИ МЕНЯ!".

Отдав вторую кассету с пленкой в ателье, Мочевой, чтобы заполнить время, устроил во дворе своего дома спектакль. Бодро обошел все три подъезда, пять этажей, и звонил в каждую дверь. Говорил:

– Выходите сегодня в шесть вечера во двор, не пожалеете.

– А что будет? – спрашивали жильцы.

– Цирк!

В шесть собралось человек десять. Игнатий Федорович немножко огорчился – он рассчитывал хотя бы на половину дома. А это никак не половина, притом одна молодежь. "Ничего", – подумал, – "Им важнее". Он был одет в костюм, шляпу, в руках держал трость. Вышел на середину двора, напротив скамейки, и объявил:

– Вечер юмора начинается! Первый номер нашей программы – забавные куплеты.

Легко перебросив трость из одной руки в другую, Игнатий Федорович стукнул концом трости об асфальт, сделал три притопа и запел:

– Я словно кактус!

Затем сделал вид, что забыл слова – уставился в небо и почесал подбородок. Зрители должны были засмеяться, но они молчали. Мочевой повторил трюк – опять перекинул трость в другую руку, выбил чечетку, воскликнул:

– Я словно кактус!

Жильцы дома номер восемь, по Арнаутской, без всякого выражения смотрели на Игнатия Федоровича. Эту историю Мочевой рассказывал много раз и никогда не сбивался – всегда она выходила у него одинаковой в подробностях. Итак, сначала он подумал, что зрители не поняли его смехачества. Вдруг в разуме прозвучало: "Подними голову!". Игнатий Федорович так и сделал. Над двором, вровень с крышей, зависла летающая тарелка. "Хочешь полететь с нами?", – спросил тот же безликий невидимый голос, "Нам нужны такие, как ты". "Я согласен, только если вы меня вернете назад", – мысленно ответил Игнатий Федорович. "Хорошо", – из пуза тарелки вышел луч и коснулся его макушки. Тотчас же Мочевой почувствовал, как ноги отрываются от земли.

Что было с ним после, он забыл. Стерли память. Хотя постепенно, с помощью товарища, гипнотизера-любителя, припомнил кое-что. Ему показывали звездные карты. Отвезли на планету Чипук. Там был всего один континент – Чипакчу (что в переводе означает просто "земля", "суша"), омываемый великим океаном. Мочевому предложили вести по утрам телепередачу "Задорная десятиминутка", где он должен был просто стоять и делать знаменитое дурашливое лицо. Инопланетяне рассчитывали, что это будет вселять в зрителей заряд хорошего настроения на весь день и междоусобица, длящаяся уже двадцать лет, наконец прекратится – наступит всеобщее примирение.

Наконец домашние убедили его обратиться к психиатру.


3


Высокая белая дверь со скрипом распахнулась, из проема выглянул доктор, посмотрел строго и произнес:

– Вы прекратите это броуновское движение?

Нервный мужчина быстро опустился на лавку у стены и вздохнул. Доктор скрылся. Мочевой сидел рядом с этим нервным. Здесь в коридоре было прохладно, несмотря на бушующую весну на дворе. Психоневрологический диспансер о двух этажах стоял в саду. Даже скамейка там была.

В связи с сезонным обострением собралась очередь. Красивая девушка в вязаной шапке и рукавицах, нервный чернявый, лет пятидесяти мужчина – который ходил, почесывая бока, престарелая чета, колоритный малый с карамельного цвета глазами и многие другие. Нервный то вставал, то садился. Иногда подходил к человеку и предлагал:

– Не хотите ли подвинуться?

Наконец пригласили Мочевого зайти в кабинет. Внутри через открытое окно врывалась весна. Цветущие ветки яблони болтались зелеными листьями перед синим небом.

– Садитесь, – сказал доктор. Правильный человек среднего возраста, с крепким лбом. Игнатий Федорович сел, трость приставил к ножке стула, представился.

– Вы у нас в первый раз? – спросил доктор.

– Да.

Доктор кивнул сестре завести карточку. Сам стал расспрашивать:

– Сколько вам лет?

– Живете в Княжих Барах? Женаты? Есть дети?

– Работаете?

На последнее Мочевой отвечал:

– Как вам сказать, не работа, а песня. Работа у меня тревожная. Я кладбищенский сторож.

– И вы покойников боитесь?

– Чего их бояться? Нет, я человек старый, а всякие люди приходят. Воры, растаскивают ограды, кресты даже, на металлолом.

– Да, да, – закивал доктор, глядя в какую-то бумагу.

– Вы вот меня сейчас не слушаете, так я вам голову проломлю, – сказал Мочевой.

– Что? – доктор вскинул лицо.

– Говорю, воры, железо тащат. Могут и меня прибить, если под руку попаду.

Слышно было, как медсестра бурит шариковой ручкой страницы новой карточки.

– Кстати о ворах, – заметил доктор, – Как вы понимаете пословицу: не пойман – не вор?

– Как же не вор? Видно же, что тащит.

– Анна Андреевна, запишите, – громко сказал доктор, – что больной понимает пословицу буквально!

– Я не больной, – возразил Игнатий Федорович.

– Мне лучше знать. А что значит – шила в мешке не утаишь? Сколько у меня пальцев на руке?

– Десять.

– Смотрите внимательно. Я спрятал один палец. Сколько?

– Десять. Отрежьте один, тогда будет девять.

– Не умничайте тут! – доктор встал, подошел к окну и закрыл его. Вернулся, хмуро зашуршал справкой. Тогда Мочевой решил разрядить обстановку. Поднялся и объявил:

– Забавные куплеты.

Стукнул тростью об пол, расшаркался чечеткой, похлопал себя по коленям, возвестил:

– Я словно кактус!

Доктор и медсестра разразились смехом, прослезились даже. Вытирая глаз краем платка, доктор сказал:

– Вы душевный человек! Таких недостает! Ну рассмешили.

– Да уж, – медсестра еще не могла отдышаться, смотрела в карточку и всё губы ее ходуном ходили, силясь одолеть улыбку.

– Дайте я попробую, – доктор вскочил, затопал ногами, закричал:

– Я словно кактус!

И взорвавшись нутряным хохотом, согнулся пополам. Что с ним делалось – и охкал, и будто сом, хватал воздух ртом – когда с животом спазма сделалась, и встал на колени и так ходил по всему кабинету, опирась об пол правой рукой, и к кушетке подошел и в кулаке простыню мял-жмакал и на себя тянул. А Мочевой и медсестра сидели да посмеивались.

– Хааа, – едва выговорил доктор, отворил окошко и перевалился туда.

Медсестра бросилась, поглядела вниз – на асфальте под стеной лежал с разбитой головой. Кровища. Мочевой остался на стуле, пальчиками по столу забарабанил.

– Я вам сейчас другого психиатра позову, – сказала медсестра и вышла. А потом вернулась с человеком, похожим на шкаф. Был он в белом халате, двух метров росту, с квадратной бурой бородой и похожий на медведя.

– Купец Ипатов, – назвал он себя, протягивая Мочевому волосатую руку. Потом уселся, хлопнул себя по коленям и весело сказал:

– А мы всё по сухофруктам!

– Ну и как идет торговля? – спросил Игнатий Федорович робко.

– Из года в год по-разному. Вот в прошлом году меня сильно подкузьмила груша, знаете ли. Да, – и психиатр помрачнел.

– Я вам говорила брать чернослив, – упрекнула медсестра.

– Что ж. Да. Не послушался. Такой дурак. Что, со света меня хотите сжить? Так не надо. Я сам!

Стол руками пихнул, к окошку подскочил и был таков. Однако упал на первое тело и только пребольно расшиб себе нос. Но прием дальше вести не мог. Крикнул снизу:

– Анна Андреевна! Я домой пойду лечиться, а вы подите к Пыкину или Грыжову, пусть они пациента посмотрят.

– Пыкин уже в подвале.

– Ну тогда к Грыжову.

– Хорошо!

– Вы тут подождите, – сказала Мочевому Анна Андреевна.


4


Наверное, сидящие за столом уже в двадцатый раз слышали эту историю о том, как Мочевой ходил к психиатру. Но каждый раз слушали и удивлялись. Коле было внове, поэтому он удивлялся больше всех. Мочевой заметил это, полез в карман, и:

– Комедия! – протянул Коле карточку. На фотографии был сам Мочевой с высунутым языком. Коля захохотал.

– Привет с планеты Чипууук! – Мочевой скорчил рожу, растянув пальцами рот. Стол зазвенел посудой и смехом. У кого-то даже выпал обратно салат оливье. За окном потемнело, где-то в соседнем доме, за деревьями и забором, зажглись огни.

С того времени Балагуровы и Коля бывали у сестер каждую неделю. Супруги ходили, считая, что Колю это отвлекает от трудов, а Коля намеревался как-то зайти по пути к Кульбиничне и Вале. Один раз он даже свернул было в переулок, сказав Балагуровым невнятно:

– Я тут еще прогуляюсь.

Но Яков Андреевич не услышал и переспросил:

– А куда ты?

И Коля вернулся к привычному пути.


ГЛАВА IX, ПЛАМЯ СРЕДИ ЛЬДА


1


Зимой "Отрок" застрял. Не получалась новая сюжетная линия, в которой инопланетянка странным образом влияет на организм героя – у того между пальцами образуются перепонки и день ото дня растет желание найти пруд и туда нырнуть. Герой часами лежит в ванне, наполненной холодной водой.

Для подпитки вдохновения Коля взял лыжные палки, приладил их к раме велосипеда и отправился в ботанический сад. Сад – скорее, огромный заброшенный парк. Дикий и безлюдный. Лежал он на высоком холме над могучей рекой. Весь был перечерчен крутыми оврагами, часто засыпанными буреломом.

Коля добрался до входа в сад на троллейбусе, выгрузился вместе с великом и миновал заснеженную площадку с вываленным забором. Слева стояла бетонная будка, вонючая и разрисованная краской и углем. Здесь раньше продавались билеты.

Даже на главной аллее не было людей, только следы – лыжников, собак и собачников. Коля скоро заехал в такие места, где уже и следов этих не было, только разве что птичьи – веточками, и похожие на листья – это от зайцев. Вековые, черные с перхотью снега деревья нависали над дорогой, прочно взявшись корнями за вздыбленный край оврага.

Вместо одной из старых аллей началась речка, хоть зимой, под снегом, это не было очевидно. Зато весной тут, по днищу суглинка, намытого с окрестных склонов поверх старого асфальта, течет вода выше колен. Вот здесь колеса велосипеда стали прокручиваться и Коля услышал скрипучий треск льда. Дабы не искушать судьбу, Коля пристал с берегу – к склону пригорка, что справа. Отсюда шла тропа наискось, наверх. Привязав велик за спиной, Коля взошел на холм, втыкая палки – одна, левая, оказалась короче другой. Сверху холм представлял собою гребень, идущий вдоль большого, главного холма. За этим гребнем, внизу почти отвесного склона, за деревьями-великанами, раскинулась свободная от льдов река.

Посередине ее был небольшой, ладный остров с крепостью, пользуемой под склады. Далеко – на другом берегу реки – чуть в стороне от кирпичного вида кварталов, на поле, виднелся открытый рынок. Глаз останавливался на надувном павильоне в виде пингвина, но с крышей как у цирка-шапито.

По гребню была протоптана тропа, а снег кое-где слизали ветер и солнце. В прогалинах зеленела сочная весенняя трава. Уже недолго осталось, милая! Коля снял со спины велосипед и присел на корточки. Он устал. Глядел на остров с крепостью. Заметил, как по сугробам горы передвигается большая птица на длинных ногах, с красным оперением посередке крыльев и на голове. Птица пробила клювом снег и вытащила салатового цвета растение вроде папоротника.

Как хорошо и как тихо. Только и слышно, как изредка перекликаются птицы, да вдруг хрустнет ветка и отрусится снежная пыль. Но захрумтел снег. Коля повернул голову. Из кустистой чащи, которой поросла часть гребня, вышел неказистый, пожилой мужчина, одетый довольно легко, даже без шапки. Лицо у него было коробочное, щеки одутловатые, глаза сомьи. Он сел метрах в трех от Коли. Не мог другого места найти? Еще и сказал:

– Фух.

Коля воспринял это как приглашение к разговору, но продолжал сидеть, молчать. Краем глаза, однако, наблюдал за незнакомцем. А тот сидел прямо на заду. И вдруг поехал вниз. Остановился через секунду, в напряжении застыл.

– Не шевелитесь! – крикнул Коля. Но какой-то черт дернул мужчину двинуть рукой, и он снова заскользил. Коля вцепился рукой в корневище, торчащее из снега, а сам бросился на склон, так что незнакомец успел обеими руками ухватить Колину штанину. Коля взял падающего свободной рукой за воротник и подтащил его повыше, пока наконец оба не оказались снова на тропе.

Спасенного фамилия была Грузилов. Он рассказал Коле, что сорвался коварный план. Некий человек с рыжими усами заплатил Грузилову, чтобы тот выследил Колю от дому, и в благоприятное время куда-нибудь столкнул. Каясь, Грузилов раскраснелся, а потом заплакал и убежал.

Коля остался сидеть. Погрузился в думу.


2


Дума вращалась вокруг знакомого сюжета. Девушка Валя ведет Колю знакомиться с ее дедушкой-йогом. Конечно же, тот живет на Баггавутовской. Угостить гостей нечем. Дедушка отсылает Валю купить кефиру, батон и каких-нибудь конфет. Коля остается с дедом наедине. Тот останавливает свое сердце и заваливается набок. Коля в панике. Возвращается Валя. Дед оживает и объясняет, что таким образом он Колю испытывал – "каков он человек на самом деле".

– Никуда негодный, оказывается, – подытоживает дед.

И вдруг пожар. Внизу у соседей. Весь первый этаж охвачен пламенем.

– Скорей в окно! – Коля раскрывает окно и выталкивает туда Валю. А дедушка сопротивляется. Тогда Коля берет его на руки и прыгает вместе с ним. Конечно, ломает ногу. Сидит, уже внизу и кривится от боли. Дедушка цел. Подходит Валя. Дедушка говорит:

– Это настоящий человек.

– Я знаю, – глубоко отвечает Валя.


3


Рукопись "Оврагов Скоморошьего переулка", свёрнутая плотной трубкой, занялась желтым пламенем и коптила в воздух темными частичками. Они схватывались и исчезали. Рогожкин торкнул низ деревянной стены дома, там, где проходила жирная бензиновая полоса. От места касания в обе стороны побежали огненные ручейки. Занялись нижние доски, огонь принялся грызть основу дома. Иван Иванович присел и начал ждать, пока догорит в руках его бумага. А потом надо быстро уходить. В ночь.

Еще днем он закопался в снег под окнами дома номер девять, где собирались правительственные люди. Он и две канистры бензина. Чтобы не вызывать подозрений, бензин Рогожкин высасывал шлангом из баков автомобилей, бесхозно стоящих на улице. А пластмассовые канистры взял на свалке.

Когда вечером все в доме собрались, Рогожкин крепким, широким резиновым жгутом привязал дверную ручку к ножке скамейки, стоящей напротив крыльца. Ножка та была куском бревна, вбитым в землю, да еще по случаю зимы намертво туда примороженным.

На полусогнутых, Рогожкин обошел с канистрами дом, плеская горючую жидкость. Рукопись надо было принести в жертву. Покажи ее миру, и станет ясно, кто здесь всё время околачивался и знал о происходящем в Скоморошьем переулке больше других. Хоть плачь, а надо жечь.

Внутри почуяли дым. Рогожкин побежал, скрипя рассыпчатым снегом. В доме задергали дверь на себя, она не поддавалась. Стали бить в дверь ногами. Другие пробовали выломать окна – стёкла-то разбили, а вот рамы были заклеены от мороза. Пока отдирали, то да сё – вдоль стен вверх тянулось полотно огня. Кто-то протиснулся через раму, повис поперек окна, загорелся, заорал истошно, начал махать руками, только раздувая пламя.

Иван Иванович увидел в переулке человека и, мигом сообразив, крикнул:

– Горит! Там!

Человек в ушанке, ватнике – наверное местный житель – побежал к таксофону звонить – это через переулок, на улице. Рогожкин ему вслед:

– Я пойду звать не помощь!

А там уж кто разберет – позвал или нет.


4


Под вечерок к Метищевым пришел в гости Захаров, их давний приятель. Суров, бородат, одет в строгий костюм и начищенные штиблеты. Трость оставил в коридоре, обул предложенные тапки. Прошествовал в кухню.

– Ах, знатный чай, – сказал и фухнул губами на стакан, сдувая с поверхности мягкую дымку.

– Горячий? – обеспокоилась Алиса.

– Горячо было нашему правительству.

– А что такое? – спросил Женя.

– Вы не слышали?

– Нет.

– В полном составе сгорело на работе, на заседании. А кто горит в огне? Грешники! Теперь едино на монарха уповаем! – Захаров сложил обе руки и смиренно на них уставился.

– Какого монарха?

– Есть у меня надежда такая. Надо судьбину страны менять. Даешь единовластие!

Захаров наклонился над столом и застучал по нему рукой. Метищевы насилу его уняли. Вспотевший, красный как арбузное лоно, Захаров выпрямился и продолжил:

– Есть у меня надежда такая. Я ведь не с пустыми руками к вам пришел. Я представляю, – он зашептал, – организацию, которая поставила перед собой цель о смене государственного строя.

– На монархический? – так же шепотом сказал Женя.

– Конечно. Никто даже не представляет, какие у нас силы и сколько нас в стране. Может быть нас не больше десяти. А может – нас тысячи. В этом наша сила. Неизвестность побеждает врага. Я пришел спросить – вы с нами?

– Конечно, конечно, можете на нас рассчитывать! – стала его убеждать Алиса.

– Да, – отозвался Женя.

– Тайный код – олгой-хорхой. Запомните хорошенько. Олгой-хорхой. Оказывайте всяческое содействие любому, даже прохожему с улицы, если он скажет вам это слово.

– Поняли.

– Скоро будут выборы. Правда еще непонятно куда, но известно как. Будет новая методика. Каждому избирателю предоставят именную мензурку, куда надо будет плюнуть, а после отдать эту вашу, в прямом смысле плоть от плоти, в комиссию для подсчета голосов. Так вот, у нас есть способ менять состав слюны. Особый напиток, составленный нашими учеными. До принятия напитка – один состав слюны. После принятия – другой. Чувствуете, чем это пахнет?

– Победой наших сил на выборах! – Женя поднял перед собой кулаки.

– Правильно.

А когда уходил, напоследок сказал задумчиво:

– Может и исполнится пророчество... Ангелы приведут самодержца, и тот железной хваткой возьмет всю власть.


ГЛАВА X, ПРАЗДНИК ВЕСНЫ


1


Все готовились весну встречать. Ждали Праздника весны. Газеты сказали, что он будет в середине мая. Готовились к делу салютами. Каждый вечер салюты. К Вале повадился Иван Потихонов, обещая в будущем шашлык.

Потихонов появился в ее жизни в середине марта, подкатив к калитке на детском электромобиле. И стал бибикать. Потихонов жил в Клоповном – старом, мрачном районе Княжих Бар, тянущемся вдоль черного замусоренного озера.

– Проехал я нелегкий путь! – сказал так Вале Потихонов. Потихонова подослал вместо себя Иван, брат Жени-одногруппницы. Он хотел сам девушку в кино пригласить да застеснялся. Потихонову было тридцать лет. Ваню он знал по сходству интересов – оба искали на свалках старые гитары, чинили их и продавали на местном блошином рынке. Впервые они вообще подрались. Гора всякого хлама, на ее вершине торчит гитара, Ваня и Потихонов карабкаются – кто быстрее? Хватаются за гриф одновременно. Катятся вниз, тузят друг друга кулаками, пинаются. Потом решили, что выгоднее сотрудничать. И закрепили дружбу игрой – кто дальше плюнет. А потом Ваня предложил – а кто выше плюнет? Плюнул и не убёг.

И вот Потихонов подъехал к Валиному дому. Та вышла из калитки, спрашивает:

– Вы кто?

– Мастер Запяткин! – это была коронная шутка.

– Не понимаю.

– Прошу садиться, поедемте в кино. Знаете Ваню, талантливого музыканта? Это мой друг. Он сегодня очень занят, так вот я вместо него. И скажу вам откровенно... – Потихонов весь подался вперед, – Я этому очень рад.

Положил руку себе на грудь, чуть поклонился. Был он потный, с залысинами, в светлой с расстегнутым воротом рубахе. Вале делать было нечего, решила в кино сходить, раз приглашают. Попросила подождать: "Я на пять минут!" и скрылась. А Потихонов услышал в саду птичку, резко нагнулся, камень с земли поднял и кинул. Замолк свист переливчатый.

Вернулась Валя.

– Ну, поехали! – сказал Потихонов. Он ехал, а Валя шла рядом. Потихонов пел:

– Еду-еду, как на самосвале. Мужики-грузовики! Кровь моя бензин, – и смеялся, запрокидывая голову.

Так они добрались до кинотеатра "Заря", стоящего на отшибе, рядом с частным сектором, где Валя жила. Поставив свой электромобиль напротив здания, Потихонов забил по клаксону:

– Парковка! Где парковка?

Улица была пуста, только воробьи клевали пыль, да мерно качались сухие еще заросли акаций по обе стороны кинотеатра. Ни одного прохожего. На большой двери храма муз, за стеклянным окошком, висела табличка, гласящая, что сегодня – санитарный день. Потихонов подошел, взялся за ручку, стал ее дергать, сам бешено трясти головой, гундосить непонятное. Затем повернулся к Вале, подмигнул:

– Всё ясно. Сеанс только для взрослых. Вход с обратной стороны. Пошли.

И потащил ее за руку. У кинотеатра сбоку была еще одна дверь, поменьше, обычно через нее люди выходили из зала. Между стеной и акациями, нависавшими над оградой, и зеленой лавкой с облупившейся краской, образовался коридорчик. В конце его была дверь. Не дошли туда – Потихонов вдруг Валю отпустил, схватился за уши, присел и на полусогнутых доковылял к заборчику. Сжал его рукой так, что костяшки пальцев белизной налились.

– Что случилось? – Валя шла рядом и спрашивала.

– Инфразвук! Невидимый убийца. Ааах.

Совсем скорчился.

Потихонов приезжал к Вале в любое время, поэтому она не всегда успевала спрятаться. Накануне мая он потирал руки и уголком рта втягивал слюну, рассказывая, что мясо на шашлыки-то он достанет. На крайний случай, у него знакомые в анатомичках. Двадцать девятого бросил в форточку свернутую в трубку записку, перевязанную шпагатом с камнем. Было написано: "Готовься к первому! Заеду с утречка!".

Валя спешно начала придумывать, куда утром можно обоснованно исчезнуть. Допустим, бабушка может сказать Потихонову, когда тот приедет:

– Она в колодец упала.

Был у них во дворе колодец, лет пятьдесят назад. Потом, когда водную колонку на улице поставили, колодец наполовину засыпали, и теперь там лежало наваленное барахло – ржавые чайники, утюги, всякие доски.

Или бабушка сообщит:

– А Валя уехала!

– Куда?

– На Кудыкину гору!

– Это где?

– У тебя на бороде!

И за нос его. Шмик-шмик.

– Ну что я ему скажу? – спрашивала Кульбинична.

– Да что-нибудь.

– Ну скажи, что?

– Я умерла, уехала, к чертям провалилась, что угодно.

– Ну, внучка, ты заставляешь меня врать. Скажи ему всё сама, что, язык отсохнет?

– Я не могу.

– Почему?

– Мне тяжело вообще разговаривать с этим дураком.

– Не надо было привечать.

– Я не привечала.

На другой день было с утра солнышко ласковое. Где-то в городе стали гудеть моторами машины. По улицам шли вереницами люди. Кто с кульками в обеих руках, кто с заплечными рюкзаками. Несли также канистры с бензином. Бегали с пистолетиками дети. Всё это движение направлялось к окраинам, в лес.

Подкатил Потихонов, посигналил. Мимо проходил пацаненок. Потихонов сделал в его сторону рукой, будто хотел взять двумя пальцами за нос, и весело сказал:

– Понос, хвать тебя за нос!

И снова запипикал клаксоном. Вышла Кульбинична.

– А Вали нету.

– Как же? Мы же договаривались. Вон и Ваня с Женей нас уже в лесу ждут! Как жалко, – он опустил руку, набрал пригоршню пыли с грязью и закинул себе в рот. Начал жевать и всхлипывать:

– Жарить мясо... Искать сучья... Птички поют.

Потом взял себя в руки и явственно сказал:

– Игра в метание топора при нечетном числе участников теряет смысл.

И тронулся прочь. Долго ли, коротко ли ехал, пока не добрался до края города и леса. Из лесу валил сизый дым, доносились крики и музыка. Убежали белки, убежали зайцы, человек в чащобе устраивает танцы.

Потихонов въехал в сосновый бор по грунтовой дороге, сбавил скорость в половину шага, чтобы не сбивать прохожих. Мимо, ломая судьбы, мчались огромные хромированные машины. Потихонов сердито бибикал им вслед.

По обе стороны дороги открывались картины. Люди танцуют. Люди жарят шашлыки. Фехтуют на шампурах. Молодой, здоровый как теленок, блондин в одних шортах, лезет на дерево, врубая в ствол топор и подтягиваясь на нем. Добрался до развилки и вытер со лба пот – устал. Два пузатых мужичка пилят сосну. Один другому жалуется, что вся пила в смоле, не отмоешь. Дяди играют в футбол, маленькому мальчику зазвездили мячом в лицо и выбили зубы – мать ругает дяденьку, тот смеется – еще молодой, новые отрастут!

Потихонов находит полянку, где уже расстелили два сидельных, поплоше, одеяла Женя и Ваня. Ваня в полосатой матроске, в штанах-клеш, ходит шатаясь, сегодня он – юнга. Женя крутит колесико транзистора. Рядом с ней лежит гитара.

– Буду играть! – говорит Ваня, увидав Потихонова, – А где Валя?

Потихонов останавливает свою бибику, вылезает, начинает объяснять:

– А Валя скоро своим ходом подойдет. Она в магазине задержалась бутылку уксуса хочет купить.

– У нас есть! – Валя трогает сумку, битком набитую снедью.

– Лишняя никогда не помешает, – отвечает Потихонов, – А если нас кто-то, какая-то компания попросит одолжить их уксусом? Придется дать, а сами с носом останемся. Соображать надо. У Вали, что ни говори, практическая смекалка есть. Вот это мне в ней и нравится.

– Ну пока Валю ждем, давайте покидаем топор! – предложил Ваня.

И бросил. Топор встрял в ствол рядом с Потихоновым. Тот освободил топор, внимательно глянул на сталь и произнес:

– Игра в метание топора при нечетном числе участников теряет смысл.

Резко себя ударил. В лоб. Окровянился, топор выронил, руками схватился за голову, на бок упал и ноги поджал.

– Человек за бортом! – крикнул Ваня.

Женя пошла у кого-то спрашивать бинт. Скоро вернулась. Потихонов отдохнул и даже стал улыбаться. Надо шашлыки готовить. Лес хотели поджечь ближе к вечеру, перед уходом, чтобы красиво было. Уходя, всякая компания разжигала костер пуще прежнего, да еще бросала в него кульки и прочий мусор. Некоторые, взявшись за руки, плясали вокруг, распевая:

– Гори-гори ясно, чтобы не погасло!

Наутро великий дым стоял над лесом. Темно-серый дым, и не продохнуть было окрест. От леса валило гудящим, тихо трещащим жаром. Пламени не было – всё окутало дымящееся облако. На краю дороги тлели птицы.


2


Трехтажный дом Союза Писателей, этот своеобразный писательский Олимп, рос из земли на улице Бастионной, зажатый между школьным садом и магазином продтоваров. Улица шла прямо, по ровному месту, и была обсажена липами. В ее начале, в стороне от троллейбусной остановки, за кустами сирени желтели среди лопухов кирпичные руины круглой башни об одном этаже.

К дому стекались со всех уголков страны писатели, большинство даже не состоявшие в Союзе. Каждый со своей бедой. Кого-то из глуши не печатают. Происки врагов. А враг – редактор местной газеты "Мотовиловы зори". Название от имени города – Мотовилов. Раньше была Мотовиловка, а стал Мотовилов, как кинотеатр построили.

Приезжали на поездах, шли и пешим ходом, с посохом в руке и котомкой за спиной. Тут же, у крыльца, и толпились с самого утра. Некоторые даже спали за забором, в школьном саду. Писатели привозили с собой рукописи, всяческие плоды и даже гусей. Гусем подчеркивалась особая нужда писателя. Такой писатель не мог приобрести шариковую ручку, поэтому вынужден был держать в хозяйстве гуся для снабжения себя перьями. Писатель являлся в Союз и показывал гуся:

– Вот это мой кормилец. Не знаю, что бы без него делал, наверное на паперти бы стоял. Я к вам вот с какой просьбой. Опять наш Хахалев воду мутит. Уже начальник отдела...

А иной выкладывал на стол яблоки:

– Угощайтесь.

И когда член Союза брал фрукт, гость укоризненно замечал:

– Вот так, хотелось вас рукописью побаловать, а пришлось яблочками.

– Что так? – спрашивал член Союза, хрумкая сочным, краснобоким плодом. Посетитель вздыхал, поднимал кверху глаза и начинал свой горестный рассказ.

К пяти, Чукин и Ноликов прибыли незадолго до начала собрания. Ноликов дрейфил. Оба были одеты сурьезно, в строгие костюмы. У Ноликова из кармана торчала свернутая в трубу речь. Чукин посмотрел на нее через очки и попросил засунуть речь поглубже, чтоб не выглядывала.

За большой деревянной дверью на патриархальных пружинах был прохладный вестибюль, покрытый мрамором. Вдоль стен выстроились бюсты разных писателей. Зашли в зал. Там уже собирались люди. За длинным, покрытым малиновой тканью столом сидел президиум, с главой посередине. Увидев его, Чукин сказал почтительно:

– Виталий Андреевич уже на месте.

Виталий Андреевич Ябеда крутил перед собой графин с водой и сосредоточенно думал. Он был седым и с могучим лбом.

Чукин и Коля сели. Кресла в зале были бархатными рядами, откидные, наподобие как в кинотеатрах. Коля стал оглядываться и заметил Щербина в грязном свитере, Пыка и позеленевшего Бесподобного. Бесподобный, поджав губы, глядел в пол.

Еще когда остальные писатели только заходили в зал, Ябеда позвонил в колокольчик и начал собрание. Первым делом он встал, поднял над собой стул и потряс им в воздухе:

– Вот на этом стуле невозможно уже сидеть. Нужен новый стул. Поэтому я предлагаю, чтобы мы проголосовали за новый стул. Нужно заказать новый стул, иначе следующее собрание я не смогу проводить.

В зале раздался громкий стон. Со стуком – хлопнуло поднявшееся сиденье – резко вскочил бледный, с отъявленной честности челкой человек. Вытянув руки, он крикнул:

– Тогда отдайте мне этот стул!

– Не понимаю, – ответил Ябеда, держа стул над собой.

– Я хочу владеть стулом, на котором сидели вы! Это честь!

Ябеда заулыбался, поставил стул и ответил:

– Есть много достойных стульев.

Но человек чуть не плакал:

– Я хочу этот стул!

– Когда будет новый, мы подумаем.

После этого Ябеда прямо расцвел и снова позвонил в колокольчик:

– Достойные из достойных! Мастера художественной прозы и короткого рассказа! Поэты! Сегодня у нас много работы, поэтому давайте сосредоточимся. Как видим, значение наше растет, ибо даже предметы, с которыми мы соприкасаемся, приобретают небывалую ранее важность. Для настоящего писателя есть в жизни только три радости. Первая радость – это признание, это когда сидишь на презентации и подписываешь книжки. Радость второго, я бы сказал, уровня – сидишь в книжном магазине и опять-таки подписываешь книжки. Ну а третья радость, это конечно же творческий труд. Но нелегко нам пишется в городских условиях! Есть пять путевок, которые надо распределить. Но сначала заслушаем Ивана Мефодиевича...

– Фемистокловича, – поправил Иван Фемистоклович.

– Пыка, – продолжил глава. Названный вышел на сцену, встал за трибуной.

– Я написал новую психологическую повесть. Из жизни интерната для умственно отсталых. Герой по имени Паша, или Пашка, ему уже шестнадцать, влюбляется в Алёну, преподавательницу языка и литературы и, поскольку у него ничего нет, дарит ей свою какашку. Воспримет ли Алёна дар Пашки как воздаяние чистого сердца, как поступок добрый и открытый, либо же останется в плену своего мировоззрения, не в силах понять суть вещей? Всё это и намного больше вы узнаете из моей новой психологической повести, которая выходит уже в следующем месяце в издательстве "Наша книга".

Ему захлопали. А один писатель стал просить:

– Дашь? Дашь авторский экземпляр?

Заволновался колокольчик в руках Ябеды, зашумел, растрезвонился. Все поутихли. Лишь того, с челкой, удерживали за плечи – он всё порывался встать, душой за стул болел.

Пошла работа. Для разминки поиграли в щекотушки. Каждый соседа щекотал и сам смеялся. Шум, гам! Всем весело! Тяжело дыша, приступили к деятельности. Постановили – выпустить серию спичечных коробков с портретами членов Союза. Зачитали несколько обращений. Выслушали "ходока" – пожилого уже писателя Мордастова. Мордастов очень волновался, размахивал руками. Он прибыл из городка Кутежмы, где местные фантасты заняли Дом литераторов. Дом литераторов в Кутежме – это еще и единственная в городе библиотека. Кроме прочего, там хранятся рукописи Кутежмского клуба литераторов, около пятиста килограммов. И вот фантасты заняли помещение и сменили замки. Мордастов призывал повлиять.

В зале стали галдеть уже княжебарские фантасты, причем их количество превышало поэтов (коих принимали в Союз неохотно, только одного на тысячу), мастеров реалистической прозы и мастеров остросюжетного детективного романа вместе взятых, не говоря уже о мастерах психологической прозы. Один фантаст бросил в Мордастова туфлей, попал тому в бровь. На сцену цевкой брызнула кровь. А другой фантаст до того разошелся, что подскакивал, топал обеими ногами и орал:

– Фантастика это единственный жизнеспособный жанр!

Ябеда в это смутное время прятался под столом и настойчиво позванивал оттуда колокольчиком. Наконец тот писатель, которому нужен был стул, крикнул:

– Тише! Виталий Андреевич что-то нам хочет сказать!

И всё пошло своим чередом. А Мордастов куда-то исчез. Потом рассказывали, что маститый фантаст Полудоров, который под хмельком иногда признавался в своей инопланетной сущности, отвел Мордастова вроде бы в уборную, чтобы помочь унять кровь, и там его съел. Но потом Мордастов прислал из Китежмы письмо, так что уважение к Полудорову подупало.

Когда Ноликов не ожидал, вдруг Ябеда назвал его фамилию. Коля очнулся, Чукин кивнул ему:

– Давай.

На ватных ногах прошел Коля к сцене, поднялся туда по гулкой лесенке деревянной и вытащив из кармана свернутую трубкой бумажку с речью, сжал ее вспотевшей рукой. Кто-то глядел на Колю, прочие занимались своими делами, говорили.

– Поступило заявление, – сказал Ябеда, надевая очки и поднося к ним лист, – Я, Ноликов Николай, требую принять меня в Союз писателей. Хм, – он снял очки и посмотрел в зал:

– Молодой человек требует. Ну что, уважим?

– Уважим! Да конечно! – донеслись голоса.

Ябеда поставил штампик.

– А путевку? – Коля нахмурился.

– Вы понимаете? Это большая честь...

У Ноликова глаза стали как плошки:

– Мне нужен творческий отпуск!


3


"Здравствуй Коля! Чего ты давно мне не пишешь? Как у тебя дела? Собираешься поступать в этом году в институт? И когда можно к тебе приехать? Книжку твою в глаза не видела и может даже она у нас не продается, а посылал ли ты книжку своим родителям, если да то почему мне не послал? Я ничего о тебе не знаю. Наш дуб спилили и на том месте что-то строят. Вырыли там котлован и накидали труб и в них живут бродяги. Я нашла от дуба желудь и положила себе в шкаф. А так весь город цветет в садах.

Пока! Маша."


ГЛАВА XI, КЛАССИКА


1


Концерт начинался в семь, но Яков Андреевич прибыл за сорок минут до того – занять место получше. Коля не пошел. И Надюша не пошла. Она музыку не любила. Яков Андреевич тоже, но концерт был бесплатный. В Союзе композиторов. Балагуров об этом прочитал в газете – расписание фестивальных концертов симфонической музыки на целую неделю.

Еще там было про злодейку по прозвищу Светка-пектусин. Сия особа бродила по городу и высматривала кашляющих людей. Предлагала им помощь – таблетку пектусина. Человек принимал, а то снотворное. Жертва приходила в себя без копейки.

С падением правительства исчезло еще одно занятие, которым Яков Андреевич скрашивал досуг. Прежде он посылал ругательные письма разным министрам. В каждый конверт сыпал щепоть стирального порожка – мол, пускай проверяют. Потом читал в газетах, что министерство получило письмо с угрозами и неизвестным порошком, и все сотрудники госпитализированы и находятся под пристальным наблюдением докторов. Яков Андреевич называл это – заварить кашу. Жалел, что никто, кроме жены, об этих проказах не знает. И вот прежнее правительство погорело, а об новом вестей нет. Послал письмо на прежний адрес в министерство финансов, грозил обвалить курс, прибавил перцу и снова порошку стирального. Газеты промолчали. Значит, нет правительства. Или стало суровей.

День выдался теплый, несмотря на грозу с ливнем. К вечеру дожди утихли. Балагуров одел костюм-двойку. На концерты и в театр это обязательная униформа. Жара, не жара – иначе нельзя.

В зале на втором этаже было душно. Почти все окна открыты. Народ уже собирался. Яков Андреевич поискал глазами свободный стул. На некоторых лежали распечатанные бумажки со словом "Зарезервировано". Балагуров поднял такую, и вслух, чтобы все слышали, произнес:

– Вот же слово придумали! Чем им русское "занято" не по вкусу? Писали бы просто: "занято".

Положил на место, сел рядом – где на сиденье лежала только программка. Раскрыл и принялся читать, краем глаза наблюдая за суетой. На сцене еще пусто, кроме микрофонов на стойках да инструментов. Огромный рояль посередине, клавесин в углу, ближе к окнам, а также – у противоположной стены, рядом с Балагуровым – другой рояль, уже вне сцены. На этот рояль поставили студийный магнитофон, куда шла запись с микрофонов.

Яков Андреевич подумал, что перед самым концертом можно немного покашлять. Он знал по пластинкам классической музыки – там часто в начале есть кашляющие слушатели. Кашлять во время самой музыки – дурной тон, но в предварении, до того, как в зал польются первые ноты... Главное уловить чудесный миг. И войти в историю. Балагуров умрет, но кашель его останется жить вместе с записью бессмертного и обессмерчивающего всё, чего касается, произведения. Как же тут жарко. Балагуров принялся обмахиваться программкой. Сегодня будет Брамс, и Паганини, и еще какой-то.

К семи зал наполнился до того, что часть людей стояла у стен. Некоторые, даже пожилые, сидели на подоконниках или стульях подле. Три первокурсницы расположились прямо на полу около второго рояля. Пришли фотокорреспонденты, один белёсый, другой – лицом квадратный брюнет – с поясом поверх жилета, а на поясе много больших карманов. У обоих при себе по фотоаппарату, больше похожему на гранатомет. Здоровые такие, с объективами в пол-руки.

– Ого, важный концерт, – обернулся Яков Андреевич к соседке справа. Она, с крашеной сединой, обмахивалась веером. Спросила:

– Почему?

– В прошлые разы журналистов не было. А сегодня есть.

Из смежного помещения стонала и пиликала репетиция. Яков Андреевич развел в стороны полы своего пиджака.

– Ну и жара тут, – сказал Балагуров соседке. Та смотрела вперед и махала своим веером. Тогда Яков Андреевич повернулся в другую сторону, к человеку с вытянутым как лошади лицом и длинными волосами – хотя макушка его была лысой. Он сидел, смежив веки. Яков Андреевич подумал, что он музыкант и решил его не трогать. Однажды Балагуров уже видел одного такого в троллейбусе. Скрипачом оказался. Тоже дремал, будто в ином мире. А кондуктор над ним навис, помешал наверное ноты в голове прослушивать. И тот, скрипач, проткнул ему глаз смычком. С тех пор Яков Андреевич музыкантов остерегался. Они, конечно, люди искусства, проводники между миром высокого и миром материального, но у каждого под одеждой спрятано. Давно, в шестидесятых, ходил слух о стилягах-гитаристах с отточенными смертельно медиаторами из стали. Резали людей за здорово живешь. А возьмите виолончель с ее этим штырем внизу.

Яков Андреевич вдруг представил, как дремлющий сосед просыпается, достает из кармана струну и мягко, ловко забрасывает ее за мягкую шею сидящей спереди дамы. Начинает душить. А что, всё может быть. Свет если приглушат, вполне может. Хотя тут свет не выключают. Это ведь не театр. Театр опаснее. Там во время спектакля в фойе, возле буфета, в коридорах, никого нет – мёртво. Вот где смертушке разгулятися.

Наступило семь. На сцене ни души. Люди в зале стали хлопать с намеком. Тогда вышла тётя в черном платье и объявила начало концерта. И попросила не кашлять, а кому захочется, для того возле двери в коробке лежит пектусин.

Сначала играли пианист, скрипач и датский флейтист – седой, в белой рубашке навыпуск. Мэтр. А наши были молодые, скрипач пухлый, в черном, заправленный, а пианист вообще в концертном фраке. Рядом с ним сидела очкастая девушка и переворачивала ноты на фортепиано.

Яков Андреевич положил руки на колени, так, чтоб видно было, и принялся слегка подрагивать пальцами. Надеялся, что слева, с веером, заметит. Косил глазами. Заметит или нет? Потом бы он сказал небрежно:

– Да, играл давно когда-то.

На краю сцены, свесив ноги, сидела женщина лет тридцати, любовно, с улыбкой, глядя на флейтиста. Яков Андреевич видел только ее профиль – нос кряквой и челку. Она была вся в музыке. Рядом, лицом в зал, сидела еще одна, колени показывала. А перед сценой на корточках ползал тот фотограф, который светлый. Другой, с карманами, был наглее и ходил прямо по сцене вдоль стены. На музыкантов нацеливался и разражался серией снимков. Затвор пружинисто щелкал в самых нежных, тихих местах мелодии.

Одна стоящая – а слушатели стояли, кому не хватило места – дама раздраженно поворачивала к фотографу голову и кривила рот. Фотограф не видел. Он сам кривил рот, будто соломинку между губами гонял туда-сюда. Стоит, гоняет так, затем фотоаппарат к лицу подносит и клац-клац-клац.

Даже одна из тех первокурсниц – с началом концерта она встала – после очередного клацанья молча обратилась к раздраженной даме и, опустив чуть руки с растопыренными пальцами, повела из стороны в сторону головой.

Яков Андреевич закивал ей в поддержку. Первокурсница этого не видела. Внимание Балагурова уже привлекали более действия фотографа, нежели музыка. Что он дальше выкинет? А пианист играл, и лицо его играло гримасами. Со стороны казалось, словно человек усердно, одухотворенно моет посуду. Но какая нотная ткань лилась из-под крышки инструмента!

Музыканты сменились, заиграла другая вещь. Тень от пальцев альтистки трепетала на полу, будто листва от сильного ветра. Другой альтист бородат, невзрачен, его не слышно, но отними – и будет потеря. Пианист остался прежним. Фотограф потерял к ним интерес, он нацеливался на ножку клавесина, на отопительную батарею, на девушку, вставшую у двери в углу сцены. Девушка делала непроницаемое лицо.

Потом фотокор захотел снимать зрителей. Яков Андреевич понял, что хоть тут может противостоять. У тебя ответственное задание? Приказали в редакции осветить событие? Ты у меня осветишь. Когда фотограф направлял объектив в сторону зала, где сидел Балагуров, тот принимался корчить рожи. Завязалась игра. Фотограф делал вид, что хочет щелкнуть правое крыло, но, не спустив затвор, быстро вёл им влево. Яков Андреевич тут же высовывал язык, хватался руками за уши и мотал туловищем. Да еще ногами притопывал от усердия. По плечу его хлопнули. Внимания не обратил. Снимешь ты у меня. Пятьдесят процентов брака! Как он, Балагуров, раньше не сообразил?

Раздраженная дама и первокурсницы уже наблюдали не за фотографом, а за Яковом Андреевичем. Сидящие рядом нервничали. Он поворачивался к ним, подмигивал, кивал на фотокора, а далее резко возвращался к своему занятию.

Альтистка, серьезная, с дулькой на голове, перестала играть и указала смычком:

– Выведите этого человека из зала!

Яков Андреевич не понял, кого. Огляделся. Все на него смотрели. Он тронул свою грудь:

– Меня?

– Да! Вы тут уже всех достали!

– Вот ОН достал! – это Яков Андреевич на фотографа. Тот спиной прислонился к стене и сползал одновременно. Стена его холодила. Балагуров хотел быть победителем. Поэтому сказал:

– Я выйду только вместе с ним.

– У меня работа, – отозвался фотограф. Пренебрежение в его голосе Якова Андреевича задело.

– А я тут можно подумать отдыхаю, – сказал он. Главное вовремя замолчать. Пусть гадают. Может он того... Только в штатском. Выполняет ответственное задание.

Проснулся человек с длинным лицом. Встал, умиротворяюще развел руками:

– Мы все пьем жидкость! У нас одинаковый вкус.

– Мы пьем разные жидкости, – возразила альтистка.

– Сейчас мы пьем симфоническую музыку, – длиннолицый возвысил голос, – Но я слышал и другое. Я слышал посторонние звуки. Вы слышали их?

– Да! Да! – ответили зрители.

– Кто издавал эти звуки?

– Он! – указали на фотографа.

– И я не слышал ни звука от этого человека, – было показано на Якова Андреевича. Тот склонил голову. Всё верно.

– Я профессор Краковский, – сказал длиннолицый. Зал вздрогнул.

– Сам Краковский! – крикнули на задних рядах. Послышался глухой стук – кто-то упал на паркет.

– Продолжайте, – сказал профессор, сел и смежил веки.

Но музыканты долго не начинали, стараясь унять дрожь в руках. Делали вид, что настраивают инструменты. Пианисту стало тесно, он послабил воротник. Балагуров обратился к именитому соседу:

– Этот, с позволения сказать, гипомоним, фотограф, буквально стреляет в музу! Как же так можно? Люди приходят послушать музыку и вынуждены слышать какие-то щелчки!

– Я вам нос откушу, – сказал профессор.

Балагуров замолчал и покраснел. Находиться тут дальше стало невозможно.

– Жарко, жарко, – с этими словами, нарочито надувая щеки и отирая лоб, он пробирался к выходу. На лестнице попустило – ни людей, да и прохладно. Балагуров остановился. Ждать тут фотографа? А может спрятаться, потом выследить его и убить? Но тогда придется еще и похитить пленку из фотоаппарата, ведь там наверняка запечатлён он, Яков Андреевич. Что будет, если правоохранительные органы найдут тело, при нем фотоаппарат со снимками, проявят пленку, а там – кто привлечет внимание? Конечно человек, корчащий рожи. Зададутся вопросом – а почему он корчит?

Яков Андреевич вышел на улицу. Совсем хорошо – ветерок. Ускорил шаг. Еще чего доброго, у фотокора связи в преступной среде. Заказать может. Фотографии есть, даст кому надо. Балагуров поежился и будто уменьшился. Сантиметра на два ростом. Показалось, что туфли велики, одежда свободнее и мир вокруг больше, что ли?


3


На окраине города, за детской железной дорогой, среди верб и тополей, находилась ведомственная база отдыха "Волшебная страна", название которой дала, по легенде, возлюбленная одного из прежних глав Союза писателей. Целые поколения литераторов отправлялись оттуда в маленьких вагонах, вместе с семьями, корзинами, битком набитыми сумками, болонками и кошками. Потом, когда два локомотива дороги были проданы как металлолом, а ржавеющие рельсы понемногу расхищались и тоже шли налево, литераторы с теми же семьями, корзинами и прочим топали по шпалам.

База была в какой-то пустыни, огороженная сетчатым забором от зарослей. Внутри, вдоль дорожек, покрытых бетонными плитками, стояли деревянные домики на сваях. Администрация находилась на барже, переделанной в плавучий дом. Одним краем база выходила на озеро, такое длинное, что никто не знал, как его обойти. И никто мостик на ту сторону не перекинул. У берега был пришвартован плот – дощатый настил на понтоне. От него к прибрежному тополю провисал наполовину в воду ржавый трос. На той стороне озера, за узким лужком, зажатым между камышами, виднелись дачные хибары.


4


Коля отнес путевку в администрацию, получил какие-то талоны на питание и ключ с жестяной табличкой-номером. Домик был одноместный, восточной стеной примыкающий к другому такому же домику. Внутри был шкаф, столик, и тумба с несколькими религиозными журналами. Понравилась Коле пружинная кровать с казенным одеялом. Он ложился, закрывал глаза и представлял, что находится в тюрьме. Когда Коля открывал глаза, то видел на обоях потолка пятна убитых комаров и круглый, словно налитый расплавленным сливочным маслом, плафон лампы.

Первые несколько дней Коля отдыхал, погруженный в мечты о тюрьме. Он собирался писать об этом роман. Умственное напряжение снималось посещениями столовой – здания, своими большими, без штор, окнами подобного аквариуму. В столовой на самой широкой стене висела картина с изображением суглинного берега реки. Красное солнце садилось, крутогорье тоже выглядело красным, и даже тучи с облаками багровели. А река была наливного серого цвета. И на плоском левом берегу паслись коровки.

С этой сменой никто больше почему-то не приехал. Прежняя смена вернулась в город. Но столовая продолжала работать на полную мощность, поэтому повара несли домой туго набитые сумки снеди. Коле каждый раз предлагались горы котлет, огромные кастрюли каши и бадьи компота из сухофруктов. Коля всё это ел, пил и не отказывался. Он считал, что очень истощен – любая творческая мысль сжигает калории похлеще лазера.

Руки тянулись печатать, но геолог не отдыхает с кайлом, а писатель – с машинкой. Вдохновение накапливалось и разрывало грудь. Порывался от руки писать, но сдерживался. Будет собирать и уж когда вернется, так и выплеснет всё.

На третий день он вышел на берег, под вечер. Озеро молчало, только справа, далече, квакали жабы. Комар звенел. А так гладь. На той стороне зажглись в хибарах окна и фонари на верандах. Так продолжалось несколько вечеров – Коля час сидел на берегу, а потом уходил домой, искусанный насекомыми.

А потом он опять сидел на корне дерева, над водой, и услышал, как его зовут оттуда, с того берега:

– Вы меня слышите? Приходите к нам!

В сумерках белело платье. Девушка помахала Коле рукой.

– А как я к вам попаду?

– Плот!

Коля долго освобождал трос. Чудилось, что сейчас административный голос вопьется в душу запрещением. Но все работники базы уже были в городе, разве что сторож спал на барже, за изгибом берега. Наконец Коля стал на плот и оттолкнулся ногой. Лег на настил и принялся загребать по-собачьи руками. Ох мягкая была вода, но упругая! Иногда он пальцами задевал водоросли. Плот медленно, тяжело двигался к середине озера.


5


Теперь каждый вечер Коля чаевничал на веранде у Плютовых. Поначалу голова шла кругом от этих имен и отчеств – Константин Сергеевич, Сергей Константинович, Анна Яковлевна, и наконец просто Настя. Поэтому Коля отличал их так – дед Плютов, папа Плютов, мама Плютова и их дочка.

И все сидели на широкой веранде пили чай. Там был круглый столик, за ним два табурета и столько же плетеных стульев. На клеенку являлось печенье, стаканы, сахарница, чайник. Беседовали чинно, с расстановкой. Константин Сергеевич мог в определенное время уйти к озеру – слушать по транзистору передачу, где пускали его любимую музыку. Он был сторонником симфонических произведений. Иной раз, поймав на волне современную песню, говорил, наклонив голову:

– А что... Ритмично, ритмично.

Но радушно одобрял лишь классиков. Делал одно исключение:

– Хотя я вам рассказывал о Златове. Вячеслав Златов – это гений. Он живет в Липове, там еще остались люди старого наполнения. Вот это человек.

Когда по радио давали концерты Златова – а на памяти Коли это случалось дважды – всякое чаепитие прерывалось, и все затаенно слушали флейты, фаготы да скрипки, по замыслу Златова передающие просыпающуюся березовую рощу. Солнце вставало, птицы открывали глаза и пели, березы трясли сережками.

Как-то Константин Сергеевич положил перед Колей коробку:

– Погляди.

И все, кто были за столом, заулыбались. Коля открыл, в ней лежали черные носки. Константин Сергеевич пояснил, радостно дыша:

– Вот прислали из города носки Златова! Какими судьбами? О-о, это я скажу история, история. Ну что, рассказать?

И всех оглядел. Ясно было, что остальные Плютовы историю уже слышали. Но не прочь еще.

– Конечно, – сказал папа Плютов. Его отец начал:

– Случилось это в прошлом месяце. Вячеслав Степанович приехал с концертом в наши Княжие Бары. Он должен был дирижировать в своем "Пробуждении". И вот – генеральная репетиция. Златову надо сосредоточиться. Он никак не может найти ключ к исполнению. Играют скрипки – не то! Ударяют цимбалы – не так! Тогда Златов... Разувается и становится босиком на сцене. Чувствует почву, понимаете? Сразу всё пошло на лад! Но кто бы мог подумать... Что мой старый дружок Алексеев... Наш Павел Дмитриевич... Был на той репетиции и как-то незаметно похитил для меня носки Златова!

Старший Плютов обещал Коле:

– Вот когда привезут мне из города пластинки, перепадет и на ваш счет, молодой человек! Вы мне это учтите, я вас еще на Златова подсажу!

И с улыбкой грозился пальцем. Пили чай. То папа Плютов, то мама Плютова спрашивали Колю:

– Так над чем работаете?

И Коля выкладывал творческие планы. А Сергей Константинович просил:

– Может все-таки что нибудь почитаете нам из черновичка?

Коля мялся, объяснял, что старается меньше писать от руки, чтобы не было артрита, а пишмашинку он оставил дома. В черновике же записаны только отрывочные мысли, не предназначенные для восприятия на слух. На другой день вопрос повторялся:

– И все-таки хотелось бы, ох как хотелось бы чего-нибудь вашего почитать! – потирал руки папа Плютов.

– Ну побалуйте нас современной фантастикой, – в нос говорила Анна Яковлевна. У нее нос мог вытягиваться наподобие хобота. Нет чтоб взять стакан с чаем и пить – так она руками вытягивала нос, опускала его в стакан и начинала сосать.

Настя встречала Колю у берега, и провожала туда же – часто за полночь, когда лягушки готовились отойти ко сну и вяло дремали на скользких черных кочках. Погода настала северная, холодно было ночами, и когда Коля загребал руками воду, его продирала до самого нутра дрожь. Он уже ходил в свитере, только рукава на плоту подворачивал. А Настя как была в тонком платье, так и оставалась. Один раз Коля ее спросил, не холодно ли? Она ответила, что теплые вещи должны привезти из города.

– Кто должен привезти?

– Папин друг.

– А почему вы сами не поедите и не привезете?

– Нуууу... Это долго объяснять...

И так всегда. Плютовы безвылазно сидели на даче. Иногда к ним прибывали друзья, привозившие разные вещи и те продукты, которых нельзя было купить в лавке дачного поселка. Друзей этих Коля никогда не видел – они всегда приезжали днем, а убывали под вечер. Коля же всегда посещал Плютовых вечером. А вот в лавке он побывал. Дачный поселок тянулся от озера на километры. Коля шел по узким грунтовым улочкам, между заборов, с которых свисали плоды-ягоды. Шел, пил студеную воду из колонок с рычагами. Качаешь, льется пенится толстая струя, а вода сладкая! Пей! Еще было жарко.

Коля час блуждал, пока не увидел магазин на одной из достаточно широких улиц. Как потом оказалось, один конец этой улицы был в круглом, окруженном старыми вербами озере, а второй просто упирался в забор.

Коля зашел в лавку, купил себе леденец на палочке, а потом пошел до круглого озера и там залез на иву, чтобы поглядеть, где кончаются дачи. Залез. Вокруг буйствовали сады, домики да заборы. Даже базы отдыха не видать. Коля слез с дерева и сам себе сказал:

– А автобусы тут ходят?

До самой ночи он возвращался к плоту – не мог найти дорогу, заблудился. Встретил на одной улочке старуху. Она, с прутиком в руках, гнала перед собой двух коз и старика на четвереньках. Старик блеял громче всех. На другой улице Коля попал в тупик. Повернулся, пошел назад – снова тупик. Сообразил – надо идти пятясь, спиной вперед. Так и сделал. Выбрался!


6


После этого случая он, хотя и продолжал посещать Плютовых, больше времени проводил лежа в домике, а озеро пересекал всё позже. Мечты о романе про тюрьму сменились другими грёзами, вначале разрозненными, затем принявшими отчетливую форму. Поскольку на базе отдыха Коля был один, он вообразил себе, что Союз писателей продал путевки посторонним людям. И что те с чемоданами прибыли на базу. Среди них, конечно же, интеллигентная семья с двадцатилетней дочерью. У них старинная фамилия. Чепцовы!

И вот они вместе столуются, Коля за столиком с этой семьей. Вначале Чепцовы не догадываются, что он – писатель. Они даже не знают, что это писательская база отдыха. И вдруг открывается:

– Вы, наверное, учитесь где-то?

– Нет, я писатель!

Далее ход событий раздваивался. По одной версии, Чепцовы сначала не верили Коле, и лишь пять дней спустя Варвара – дочь – случайно нашла книгу Ноликова в библиотеке. И тогда-то они уж удивились, посмотрели на него иначе! Другая же история такова. Степан Иванович спрашивает:

– Дайте нам почитать что-нибудь своё.

А Коля ему отвечает небрежно:

– С собой не взял, но, думаю, в здесь на базе в библиотеке найдется пара моих книжек.

Затем они постепенно сближаются с Варварой, но над планетой пролетает комета и оживают мертвецы по всей округе. Ведь дачники хоронят своих на приусадебных участниках, это всем известно. Чепцовы и Коля сидят, запершись в своих домиках, общаясь перестукиванием через смежную стенку. Домики Чепцовых и Ноликова – стоят рядом. Коля предпринимает героическую попытку добраться до Чепцовых, ведь заболела Марья Ивановна – мертвец прокусил ей пятку, нужно доставить целебный йод.

Возможно, что вместо воскрешения мертвых, воды вышли из берегов и случился новый всемирный потоп. Ноликов и Чепцовы были в это время на барже, в администрации, так что когда волны улеглись, вокруг ничего не было, только кое-где торчали из воды листья – кроны деревьев. Началась борьба за выживание.


7


Балагуровы варили кукурузу. Весь дома варил, и наркоманы с первого этажа тоже, для своих детей. Как проснутся, так начинают варить кукурузу. А Надежда Осиповна купила особо ядрёные початки, с той желтизной, что присуща восковым овощам и фруктам для театров. Три дня назад поставила варить и с тех пор дежурила у плиты, воду подливала. Яков Андреевич советовал:

– Подбавь соли.

– Еще не время.

В кухне и состоялся разговор о Ноликове. Надежда Осиповна сказала:

– Уехал, и даже не звонит. С глаз долой, из сердца вон.

– Именно.

Надежда Осиповна задумалась:

– А может, там телефона нет?

– Как нет?

– Все-таки база отдыха. Провода могли оборваться где-то.

– А что, тоже может быть. Ну как кукурузка-то?

– Варится.


8


Утром, еще по прохладе, Коля совершил путешествие вдоль озерного берега. Прямо на границе лагеря отдыха к воде подходил сетчатый забор, а за ним начиналось черт знает что. Берег подпирали старые двери, ржавые, ощетинившиеся пружинами остовы кроватей, какие-то доски. Всё это впивалось в мрачный торф вперемежку со скользкой жижей, осокой и толстыми, в три обхвата стволами вековых ракит. Снопы прутьев с листвой свисали почти в воду. Коля взялся за такой, сжал обеими руками, оттолкнулся, поджал ноги и пролетел над водой. Ветка напряглась и вернула его обратно на берег. Повторить не решился. Ладони покраснели.

Зазмеился по водной пленке черный уж. Коля хотел повернуть назад, но пересилил себя и стал дальше пробираться. Обхватив иву, чтобы перенести тело над водой и продолжить путь по тропике за деревом, Ноликов посмотрел себе под ноги и заметил, что нижняя часть ивы, прямо над водой, на пару сантиметров покрыта рыжими водорослями, будто вода отступила несколько часов назад. Коля провел взглядом вдоль берега. Так и есть – вода отступила. Встревоженный, Коля вернулся назад в лагерь.

После обеда, нагрузив живот вермишелью по-флотски и супом, Коля вышел к озеру и убедился, что отлив продолжается. Прямо под берегом, среди корней, копошились раки. В одном месте появился грязноватый песчаный мысок.

На полдник в столовке обычно давали стакан яблочного компоту и три гречневых пряника. Один столи оказался занят. Новые отдыхающие – три человека. Беседовали об литературе. Двое говорили, один молчал, но внимательно глядел на самого бойкого – худого, с чахлой темной бородкой-эспаньолкой и явно подкрашенными глазами. Был он в рубашке с египетскими узорами. Внемлющий ему, напротив – полон, с залысинами и сутулился. Бородатый доказывал третьему, похожему на мрачного лягушонка – маленький, обтекаемый, с глубоко посаженными черными глазами:

– Обществу нужен монархической строй! Посмотрите на героев нашей фантастической литературы. Сами знаем, грешны... Половина главных героев, причем положительных – принцы, принцессы или короли. И заметьте, основная фабула какова? Возвращение короля на трон!

На вилку у него был насажен отрезанный кусок сосиски. Бородатый размахивал им.

Коля взял компот, тарелку с пряниками, примостился на столике неподалеку и, насторожив уши, изобразил умиротворенное принятие пищи. Ничто его не касается. Писатель на отдыхе. Носитель вселенных, он мысленно философствует, ходит в спортивных штанах.

С бородкой рассмеялся – слишком громко, или может быть это помещение столовой усилило звук. Полилась речь плавная, немного нараспев, и хотя Коля слышал каждое слово, суть уловить не мог. И слова вроде бы русские, и построены ладно, но – Колю даже пот прошиб – смысл в них отсутствовал.

Вдруг Ноликова позвали:

– Эй. Эээй!

Это бородатый зовет. Коля неспешно – потому что негоже откликаться на "эй" – повернулся к компании.

– Простите, вы тоже писатель? – спросил бородач.

– Я тут столуюсь, – ответил Коля и замолчал.

– Мы тоже тут столуемся, – со ржащим смешком сказал бородач, – Но что это доказывает? Только что мы тут едим, принимаем пищу. Ооо, – он посмотрел в тарелку и сделал скучное лицо, – Я уже всё съел.

– Тут можно попросить добавку, – сказал Коля.

– Правда? А можете сделать это вместо меня?

– А почему вы не можете?

Опять после смешка прозвучал ответ:

– А вам вкуснее дадут, чем нам. Да. Мы тут люди новые, мы люди неместные, – и закатил глаза.

Коля вдруг вспомнилось скорое принятие его в Союз писателей. А что, ежели эту троицу подослали для проверки. Каков из себя гусь Ноликов? Мыслит ли писательским образом, может ли соблюсти честь в словесном поединке, не стыдно ли будет за нового члена Союза на людном собрании? Сейчас главное найтись и в меру острить.

Тишина всех придавила, и бородач решил представиться:

– Меня зовут Фокин, Алексей, а это мои друзья – Мамалыга...

– Мамалыгин Слава, – буркнул тот, молчаливый.

– И, раз уж так, Павлик Землинский, – указал бородач на лягушонка. Ноликов хотел было назвать своё имя, но Алексей продолжал:

– А я Фокин. Фокиннн.

И засмеялся. Мамалыгин хихикнул и полез в карман за блокнотом в красной обложке. Что-то там записал.

– Да. Мы писатели, – Фокин вздохнул. Теперь прыснул Павлик.

Коля вдруг обнаглел:

– По скольку книг на брата?

Фокин закусил нижнюю губу и промычал, а потом начал:

– Видите ли, пока ни одной. Но много интересных задумок.

– Вот у него, – лягушонок ткнул вилкой в сторону Мамалыгина, – дома в шкафу, несколько романов лежит. Никому их не показывает.

Мамалыгин стал краснеть. Коля допил компот, сказал: "Мне пора" и вышел. В домике хотел полежать, а затем поглядеть на озеро. Может уже по дну озеро перебраться можно. Это беспокоило Ноликова. Ведь могут прийти в гости Плютовы. Сердце у него дёрнулось из груди, когда в дверь постучали.

– Можно? – по голосу, это был Фокин.

Коля с пружинным скрипом сел на кровати.

– Заходите.

Фокин появился на пороге:

– Здравствуйте! У вас дрель есть?

– Нет, зачем мне дрель?

– Я нашел бревно, хочу просверлить в нем такие маленькие дырочки, несколько тысяч, а в каждую вставить спичку. Когда потом я зажгу одну спичку, пойдет как бы цепная реакция к остальным, и дерево заиграет огнем!

– Нет, у меня нет дрели.

– Очень жаль, – Фокин погрустнел лицом, опустил голову и не прощаясь вышел.


9


По дороге к озеру Коля встретил Землинского.

– Хорошо тут, – сказал Павлик.

– Озеро стало вдруг мельчать. Буквально за день уровень эдак на метра полтора опустился.

– Да? Интересно. И кормят тут хорошо. Хлебец свежий. Я себе из столовки два кусочка домой взял. Отсыпал соли в салфетку, в другую завернул ломти хлеба, а дома у меня лежал помидорчик – я из города привез. Так что попировал!

Коля спросил:

– А что ваш товарищ... Мамалыгин... Что он тогда в столовой в блокнот записывал?

– Мамалыга как бы личный биограф Лёши Фокина.

– Но ведь, как я понимаю, Мамалыгин написал несколько книг, а Фокин ничего не написал.

Землинский с жаром возразил:

– Вы не знаете Лёшу! Лёха – это личность. Мамалыга трудится для истории. Всё, что делает Лёха, имеет огромное творческое значение. Вам кажется, что он сочинил простенькое четверостишие – а через пятьдесят лет оно будет в эпиграфах к сотням статей, рассказов и романов!

Коля подошел к берегу. Озеро уже казалось ручьем, а противоположная сторона поблескивала темным, рыжеватым илом. Плютовых не видать. Между тем у Коли чесался нос. Ноликов побаивался, что этот нос у Анны Яковлевны – никакой не "физиологический феномен", как говорили Плютовы, а заразное.

– Да, вода на самом деле отступает, – произнес за спиной Павлик, – Куда она девается?

Коля решил подождать денек и уехать – на неделю раньше срока. В лагере, минуя домик новоприбывших, из любопытства глянул в окно. Благо, занавески были отодвинуты. Внутри в полумраке на стул взгромоздился Фокин, с гордо поднятой головой. Вокруг, топая да в ладоши хлопая, вышагивал Мамалыгин. Всем было весело.

На ужин Фокин не явился. Мамалыгин понес ему пищу на подносе цвета кураги. Потом вернулся в столовку и поел свою пайку. К Ноликову, хлопая по каменному полу вьетнамками, подсел Павлик:

– Едим, молодежь?

Землинскому на вид можно дать лет тридцать, или он на старости начал самопроизвольно омолаживаться – рост организма вспять. Ноликов понял, что сейчас его снова будут испытывать на профпригодность. И впрямь, получил вопрос:

– Что-нибудь пишете?

– Обдумываю. Да, есть наброски.

Загремел посудой Мамалыгин, вставая из-за стола. И быстро – вон. Землинский сказал:

– Хочу предложить вам одно дело. Самому мне, честно и откровенно, браться за него стрёмно. Но вы обогатитесь новой темой, может быть для чего-нибудь документального. Я удовлетворю свое любопытство, а вы получите тему, какую никто раньше не поднимал. Вам уже интересно?

– Вы еще ничего толком не сказали.

– Экспедиция в туалет.


10


На базе отдыха было два туалета, мужской и женский – они находились по обе стороны мощеной бетонными плитами аллеи, что начиналась прямо у входных в лагерь ворот. Зеленых таких, железных, на две створки.

От мужского туалета – крытого плиткой сарайчика – пахло скверно. Слышалось журчание воды и мушиный зуд. Женский туалет, тоже сарайчик, но увитый диким виноградом, вполне мог сойти за домик смотрителя железнодорожных путей. Кроме того, он был оснащен душевой.

Вход в мужской туалет скрывался за стенкой, изогнутой буквой "Г". Двери там не было. Вечером над входом включался фонарь. Он светил желтым, мрачным глазом и к нему слетались большие ночные бабочки да комарьё.

Землинского пугали туалеты. Его отец, Юрий Павлович Землинский, написал некогда жуткую монографию про тайну общественных туалетов – он подозревал, что все они представляют сеть для скоростных перемещений загадочных существ – роллингов – похитителей носков.

Юрий Павлович часто бывал в командировках, ездил поездами и на своей шкуре испытал встречу с роллингами. Впервые это случилось по дороге в Сургут. Ночь, плацкарт, верхняя полка. На пустом полустанке, когда фонарный огонь забил в оконное стекло, разливая пыльцовую муть, Юрий Павлович в полусне увидел стоящую в проходе между полками фигуру – худую, с покатыми плечами, патлатую, в непонятной одежде. Существо медленно стягивало с ноги Юрия Павловича носок. Землинский затаил дыхание и продержался так, пока не остался босым. Существо покинуло купе. Юрий Павлович напряг слух и ждал. Стукнула задвижная дверь в туалет, и больше ничего. Дальше он не спал. На рассвете пошел по коридору к туалету. В окне проносились поля, узкие речки, мосты. Туалет оказался пуст.

Отправившись в следующую командировку, Юрий Павлович надел особо подготовленные носки. Нить связывала носок со штаниной. Внутрь носка Землинский щедро запихнул больше десятка метров этой самой нити. По пути в город Звонницу ничего не произошло. Всю обратную дорогу Юрий Павлович крепко проспал, но утром пробудившись, ощутил свежий ветерок в ногах. Он был бос на одну ногу. Но от штанины вела нить Ариадны. Не тратя время на обувание, Землинский двинулся по следу. Нить скрывалась в туалете. Внутри снова было пусто. Нитка исчезала в унитазе. Юрий Павлович нажал на педаль, открывая сливной клапан, и в окружении стекающей воды увидал полоску гравия, бурым шифром мчащуюся слева направо.

В Смолянке его ждало другое открытие. Над рекою есть там гора, а в склоне ее пещерный монастырь, ныне музей. Напротив музея – другой склон, а между ними ложбина, по которой в давнее время в речку стекал бурный приток. В тени ложбины, под вековыми кленами, стоял туалет. Две кабинки без дверей, и весь грех прикрыт опять же "г"-подобной стенкой на уровне шеи. Такие же два кабинета – на женской стороне. Землинский ждал, пока оттуда выйдет его спутница, с коей он завёл не только знакомство во время командировки пару лет назад. Посещая Смолянку несколько раз в год, Юрий Павлович останавливался теперь у адресата своих тайных писем, сочиняемых на работе и отправляемых по пути домой.

Чтобы потратить время, Юрий Павлович рассматривал коз. Козы паслись за тыном, на горбушке холма напротив. Между тем, в туалет зашел представительный мужчина – пузо, рубашка светлая, штаны тоже светлые, кожаная папка под мышкой. Председатель колхоза на отдыхе. Чуть погодя в туалет направился худой и мрачный человек, с заправленной в брюки рубахой. Весь в черном. Первый не выходил. "Все места заняты", – подумал Юрий Павлович, которому самому захотелось по-малому. Когда кабинки посетил и не вернулся третий, молодой да спортивный, Землинский произвел в уме нехитрые математические вычисления и удивился.

Поправляя одежду, вышла его пассия.

– Ну, пошли?

– Погоди, – Юрий Павлович, – Мне тоже нужно, но сейчас занято.

Они простояли минут пять. Никто не выходил.

– Они что там, уснули? – спросила Лена.

– Их там трое, – сказал Землинским озадаченно.

– На две кабинки? Что они там делают?

– Не знаю.

Подойдя ближе к туалету, Юрий Павлович несмело крикнул:

– Вы там долго?

Молчание. Тогда Землинский решительно зашел за ограждающую стенку и – конечно же, обе кабинки были пусты!

Дальнейшие пятнадцать лет жизни Юрий Павлович посвятил изучению явления роллингов. Откуда взялось название, он не пояснял, говорил, что скоро всё и так станет ясным. Землинский работал на одной из немногих в стране фабрик, которые производят дверные петли. С довольно тяжелым портфелем образцов и каталогов, он почти каждый месяц посещал новый для себя город. А дальше – вещи в гостиницу, посещение мебельных комбинатов откладывалось, Землинский искал общественные туалеты.

Он выделил несколько примет, по которым можно было определить, используется ли туалет роллингами или нет. Рядом должна расти рябина или клен. На одной из стен туалета особый знак – молния со стрелками на концах. Смыслу, заложенному в направлении этих стрелок, Землинский посвятил немало страниц монографии.

Кроме осмотра туалета, он всегда старался опросить местное население. Например, если туалет стоял в парке, то где-то наверняка можно было найти местных пьяниц, собирающих тут бутылки, или престарелых шахматистов. Выяснилось, что многие в самом деле наблюдали людей, заходящих в туалеты и исчезавших там.

Выстраивалась схема – роллинг в дневное время заходит в парковый туалет, чтобы ночью выйти из туалета в поезде, снять с пассажиров носки и уйти неведомо куда. Загадка снятия носков... У пассажиров, спавших на полке с четным номером, забирался носок с правой ноги, при нечетном номере – с левой. Такая закономерность. Другой вопрос – зачем?

Пот – утверждал Землинский. В носке содержится пот. Его можно применять в генетических исследованиях.

Внешность роллингов. Сам Юрий Андреевич наблюдал их дважды – тогда, впервые, он видел существо в истинном обличьи, принимаемом роллингами в темное время суток. Днем же они выглядят как люди и носят одежду. Как-то Землинский нашел под мостом кучу шмоток, грязных и вонючих, из чего сделал вывод, что у роллингов есть особые места для одежды, а также что роллинги не очень чистоплотны. С другой стороны, рассуждал Землинский в монографии, если они не люди, то понятия о чистоте у них совершенно другие, а физиология может отличаться настолько, что вонь является для них вполне обычным запахом.

В монографию, кроме прочего, вошли важнейшие, добытые в полевых условиях материалы, как-то: перечень помеченных роллингами туалетов – с указанием количества кабинок и санитарного состояния, редкие фотографии тех, в ком Землинский заподозрил роллингов – с виду обычные прохожие, гуляющие в парке с газетками или сидящие на парапете фонтана.

Перед своим исчезновением Землинский был одержим идеей найти мифический Склад носков, куда, по его мнению, роллинги относили все носки, предварительно взяв с них образцы ДНК. На окраине города Мурома, за кварталом ржавых гаражей, присмотрел Землинский большой, обложенным листовым железом, рыжий барак. На створчатой двери висел замок. И рядом была молния со стрелками!

Землинский разгадал систему стрелок, именно благодаря ей он вычислил по карте положение барака. Осталось лишь проникнуть внутрь. Это дело он отложил до следующей командировки. Но и в Княжих Барах неутомимый учёный занимался любимым делом. Один товарищ сообщил о скверике в глухом районе Колупаево. И там был неизвестный Юрию Андреевичу туалет. Землинский сказал жене и сыну, что сходит посмотрит. В субботу, пошел с утречка, пока не жарко – июль стоял. Пошел и не вернулся.

Искали долго и безуспешно. Хотели даже в Муроме, да где те гаражи, тот барак? Землинский эту часть своих работ скрывал, записывал шифром. Сын Юрия Андреевича, Павлик, дело отца не продолжил. Просто испугался за молодостью лет. Еще в школу ходил. Рукопись монографии взял двоюродный брат старшего Землинского, Иван Леденцов, уже пенсионер.

Жил тоже в Княжих Барах, с семьей – жена да разведенная дочь двадцати пяти лет. Леденцов был шумерологом, и однажды, после трудного разбора глиняной таблички с клинописью, он сообщил домашним, что является хомяком и даже умеет оборачиваться.

За ужином Леденцов иногда напоминал о своих сверхчеловеческих способностях, кладя еду за щеки и значительно посматривая на окружающих. Для пущей убедительности он принес домой большую картонную коробку, поставил в кухне, насыпал оттуда опилок, набросал капустных листьев и, довольный, умостился внутри. Ночью жена и дочь услышали, как он прогрызает борт коробки.

Для разгадки шифра Леденцов начал изучать собранные братом материалы по роллингам – с чувством, которое испытывает телемастер, когда ему говорят, что в этом ящике сидят люди. Леденцов считал Юрия Андреевича тронутым. Но огромное количество сведений, приведенных в незавершенной монографии и дополнительных бумагах, мало помалу переубеждали Леденцова.

Между тем вырос, стал студентом младший Землинский. Он тоже поставил себе цель – найти зловещий барак, Склад носков. Даже съездил в Муром и побродил там по окраинам города. Глядел на реку Оку, лазал по крутым лестницам, ведущим к церквям на зеленых горах. Бродил по улицам меж деревянных домов да просмоленных столбов. Улицы языками широкими с холма на холм переливались. Так целый день он провел и вернулся в Бары. Нет, пока дядя не расшифрует записи отца, барак не найти.

На пятый год после исчезновения старшего Землинского, Леденцов отыскал ключ к запискам. Содержимое их оказалось на первый взгляд понятным – это был дневник, ведомый Юрием Андреевичем в командировках:


"12 октября


Приехал в Поморск, уже осень на носу. Настасья встретила и приютила. Ходили в кабак".


И так далее. Леденцов догадался, что это – тоже шифр. Что подразумевал владелец дневника под Настасьей? А под кабаком? Предстояла новая работа – создание толковой системы, словаря, с помощью которого открылся бы тайный смысл обычного текста. Павлику Леденцов ничего не сказал. Работа идет, и всё тут.

Путь Леденцова лежал в изучение арго, где одни понятия подменялись другими. Язык английских кокни, бомжей, блатная музыка, шулерские словечки... Литературы оказалось мало. Леденцов гримировался, одевал тряпье и отправлялся ночевать под мост, околачивался на вокзалах, однажды пытался украсть канализационный люк с целью преступной продажи – чтобы попасть в тюрьму. Леденцову надобны были не лексиконы, но способы их создания средой.

Он надевал патластый парик, купленный на блошином рынке, рваную джинсовую куртку и шел на пустырь позади заброшенного кирпичного завода. Там собирались отщепенцы – молодежь с магнитофонами. Горели костры. Леденцов лез на верхний этаж недостроенного корпуса, писал там по бетону клинописью и издавал на всю округу жуткий крик. Это должно было означать – Леденцов дик сердцем и трагичен душой. Затем он спускался и бродил среди неформалов, вселяя беспокойство. В его, вооруженному металлическим дрыном, приближении разговоры умолкали. Леденцов подходил, поднимал большой палец и говорил:

– Во! Металл!

Проводил рукою над костром, не морщась. На выходных Леденцов менял образ – оставаясь, впрочем, в парике, повязывал над лбом ленточку, накидывал на плечи рогожку и отправлялся тусоваться к хиппи, на Мошерский спуск.

Тут же справочку дадим – в седую древность спуск этот соединялся с торговым путем, идущим на большой город Мошеры (ударение на второй слог). Набежавшие татары разрушили и сожгли город дотла, большак постепенно зарос репяхами и был поглощен чистым полем, а название спуска осталось.

Павлик Землинский поступил в институт и записался в литературный кружок. О деятельности Леденцова он имел представление, что дядя чудит. Дядя же понимал, что открывать тайну племяннику еще рано – тайна разгадана вполовину, да и племяш не достиг должной зрелости. К тому же Павлик серьезно заболел.

Студенты после сдачи отправились гульнуть на природу, расположились на берегу заболоченного озерца. Травка, кочки, березки. Павлик много выпил и на спор полез в воду, чтобы переплыть на другой берег. Совершая этот отчаянный поступок он, по словам, очевидцев, "наглотался жабьей слизи". И доктора потом тоже сказали:

– Да, это жабья слизь.

Захлебнувшегося, невменяемого Павлика вытащили на берег, и после искусственного дыхания он изрыгнул черную жижу. Отвезли его в больницу. Павлик пролежал в беспамятстве три дня, затем очнулся, его намазали зеленкой и выпустили. Зеленка не помогла – Павлик стал меняться внешне, приобретая черты лягушки. Когда между пальцами ног появились перепонки, понял – дело табак.

Мать Павлика повезла его в деревню Берендеевку, к знахарю, старику Долгожибскому. В селе спросили дорогу у местных – никто не хотел говорить, а бабка, пасшая гусей, рассказала, что Долгожибский год назад умер, потом его видели по ночам на кладбище, сидящим на кресте, но домашний адрес прежний, почтальон до сих пор исправно доставляет старику пенсию.

Вот и улочка кривая, груша-дичка, два сарая. На лавочке перед облупленной глинобитной хатой сидел крепкий краснолицый дед и сморкался в подол серой сорочки. Увидав гостей, хлопнул себя по коленям и встал. Ткнул в сторону Павлика узловатым пальцем:

– Ты! Скачи!

Павлик – на корточки, руками в землю уперся, да как сиганет вперед, на деда. Завязалась борьба. Маманя Павлика охать, звать на помощь, но притихла, когда Долгожибский из пыли подмигнул ей и прокряхтел:

– Ничего! Так надо!

И клюнул Павлика лбом. Затем, усадив Землинских за столом в саду, сам спустился в погреб, снаружи подобный входу в бомбоубежище – дверка в земляном горбе. Вывел белого, потного и пузатого мужика с головой большой, что пивной котел. Представил как своего сына, Степана. Добавил:

– Прорицатель.

Степан майку задрал, и Землинские увидали глаза вместо сосков. Складки кожи на животе задвигались подобно губам и лилипутский голос произнес:

– Оооой, пуги! Боооои!

Долгожибский перевел:

– Испугали вы его, он боится. На-кось конфетку, дай ему, – протянул Павлику барбариску. Павлик предложил леденец Степану. Тот сунул дар между складок пуза, облизнулся оттуда громадным розовым языком и начал певуче-старушечьи вещать:

– Вышел в лес да облез, через пень перелез, дику ягоду нашел, съел и дальше пошел.

– Нам понятно, что надо сделать, – сказала мама Павлика.

В свое время в деревню приезжал профессор неврологии и психопатологии Комарин, потому что по округе шла слава про Степана как "уникума". Уникум недавно закончил школу, оставаясь по три года в каждом классе и был известен разоблачениями хищений продуктов в школьной столовке. В конце мая Степан шел к милиционеру, брал его за руку, вел в школу и указывал на виновных поварих:

– Несуны. Дядя, рестуй! Тюрьма! Пуги, пуги!

Повариха Надежда, двадцати восьми лет, грозилась зарезать уникума огромным ножом и даже показывала его при свидетелях, но потом неожиданно влюбилась во врага, прельстившись его телом белым. Но когда он расстегнул рубаху, сошла с ума и скрылась в лесах.

Комарин хотел провести ряд психологических, телекинетических и магнетических опытов – особенно ему хотелось видеть, как Степан гнет ложки. Долгожибский сказал сыну:

– Ну-ка, согни!

Стёпа взял ложку руками и согнул. Прежде всего профессор решил обследовать подопытного физиологически. Попросил снять рубашку и сразу помешался. Буйного, его посадили сначала в тот самый погреб, где позже славно зажил сам Степан, а затем председатель колхоза отвёз Комарова в райцентр. Комаров всю дорогу кричал:

– Это существо вас всех подчинило своему злому разуму!

Журналист областной газеты Игорь Гусля под видом механизатора-новатора проник в Берендеевку и поселился прямо у Долгожибских в доме – старшой положил ему за постой рупь, да еще рупь, да три. Днем Гусля прилаживал к трактору особый плуг, сделанный из воткнутых в деревянную раму опасных бритв, а вечерами пытался разговорить Степана, который к ужину поднимался из подвала. Вначале Степан стеснялся, а потом уж перестал и журналист наблюдал, как, расхриставшись, Степан отправляет в свой живот картошку и вареники. Питался Степан и через рот, но более умеренно.

Однажды Гусля на пару дней исчез. Вернулся с заграничными гостями – путешественником Джоном Буллом и миллионером, ученым мистером Соссиджем. Приехали они на таксомоторе с шашечками. Миллионер был в клетчатых штанах, клетчатой кепке и шелковой черной рубашке. Он курил сигаау. Второй, в спортивном трико и футболке, был атлетом. Тоже в кепке. Выпрыгнув из автомобиля, он напряг икры, расставил руки в стороны, потом согнул в локтях и объявил:

– Я Джон Булл и я непобедим!

Степан вышел перед ними и закатал майку. Сигаа упала. Под хохот пуза, заморские люди вскочили назад в машину и стали колотить Гуслю по плечам – он сидел за рулем:

– Гоу! Гоу!

Гусля высунулся из окошка:

– Что ж вы! Радость в вашу душу! Они посмотреть приехали.

Со двора показался Долгожибский-старший, занеся над головой вилы, чтоб метнуть. Гусля дал газу и таксомотор укатил. Пыль столбом. Долгожибские засмеялись, кашляя – сын двумя ртами, батя одним.

– Пуги! Пуги!

– Что им, цирк тут?

Гусля потом вернулся за вещами – проник в дом тайно, рано утром, когда старик был в поле, а Степан храпел еще в своем погребе. Шмотки забрал и яблок еще прихватил.


11


Землинскому оставалось лишь выполнить ритуал – пойти в лес, облезть, потом через пень перелезть, найти дикую ягоду, съесть ее и таким образом исцелиться.

– Как же я облезу? – спросил Павлик у старого Долгожибского.

– Ну облазь его вдоль и поперек, – подсказала мать Павлика.

– Хорошо.

Он отправился в сосновник неподалеку. На краю рос молодняк – каждое колючее дерево в рост чуть выше человека. Сосёнки рядами на земляных гребнях, а под каждым глубокая борозда. Наконец добрался до старого леса, там отыскал пень и пришло на ум – а ведь начало лета, никаких диких ягод нет.

– Что делать? – сказал Павлик вслух.

– Молиться, – ответил ему смиренный голос.

Из-за крупного, в два обхвата ствола могучей сосны выглядывал старец. Пыльное черное одеяние, подпоясанное веревкой. Колтун в волосах, усеянных репяхами. Лицо морщинистое и какое-то светлое. Яркие синие глаза. Бородища.

– Кто вы? – спросил Павлик.

– Люди зовут меня – Феоклист Зимородок.

Павлик ему горе своё поведал – негде ягодку достать! Опустил старец голову, провел рукой по бороде, отвечал так:

– Живое переходяще, мертвое вечно.

Засмеялся задорно и убежал. Сел Павлик прямо на землю, заплакал. И вдруг представилась ему дубрава, и дуб такой большой, что на его ветвях можно тракторы вешать. Сто тридцать лет тому дубу, а в нем дупло, и в дупле обитает старец. И когда придет ему нужда поесть сухих ягодок, он идет к другому дубу, поменьше, там тоже своё дупло, а внутри ягодки – белочка припасла. Бери старичок, тебе хватит. Павлик понял – вот оно, мертвое вечно – сорванная ягода мертва, но доступна в любое время. Феоклист в мыслях у Павлика засмеялся в ладошку. Но где дубрава?

Птичка засвистала. Глянул Павлик на птичку, а она ему крылышком машет, мол – беги за мной. И полетела. Бежит Павлик лесом, голову задрал, всё на пташку смотрит. У той хвостик красный, задок белый, крыльца одно зеленое, другое синее, а всё ж не попугай!

– Куду, куду, болотуду! – выглянул из-за дерева старец и опять спрятался.

Хоть смотрел Павлик только на птичку, а не под ноги себе, ни разу не споткнулся! Не это ли чудо? Наконец сбежал он с горки, а в низине дубрава, да зеленая такая. И пахнет в ней, как если разлущить кожуру, покрывающую грецкий орех. Павлик кричит:

– Хо!

И каждое дупло в дубах повторяет:

– Хо!

А иное отзывается:

– О!

Значит, не глубоко то дупло, набито снедью. Не опасаясь, что его укусит кто, Павлик туда руками, выгребает всё что есть, ищет среди мусора разного, лещины, веточек и сморщенных прошлогодних грибов черные шарики – ягоды. Отправляет себе в рот и жует.

Белочку лесную обобрал! Злодей. Пищевую цепь разомкнул! Негодяй. Белка голод испытав, на жука заточит зуб, и жука не съест большой черный ворон. Скитаясь в поисках другой пищи, ворон полетит на северо-запад, где его увидит фотоохотник Валентин Кипарисов. Кипарисов примет его сначала за орла, после разглядит, что это ворон, только с размахом крыльев, как если бы человек расставил в стороны руки.

Погоня – Кипарисов бежит через лес, подняв фоторужье, нацелив объектив наискось вверх. Щелк! Щелк! Ворон не обращает внимания, ворон ищет большого жука или пробегающую между листьев мышь. Кипарисов пребольно ударяется голенью об лежащее поперек мшистое бревно – такое сырое, что штанина в месте удара становится мокрой. И падает. Локтями в землю, фоторужьё протянуто вперед. Ворон исчез, а Кипарисову худо. Он садится, подтягивает к себе ногу, сгибает в колене, закатывает штанину. Синяк! Наливается серо-фиолетовым, в форме медальона.

Тихие шаги позади, кто-то накрывает глаза Кипарисова рукой, холодным и жестким касается его горла.


ГЛАВА XII, ПОГРУЖЕНИЕ В ПУЗИУМ


1


Уровень воды в озере совершенно перестал занимать Ноликова, хоть в умственных закоулках тревожно шевелилось – странные Плютовы могут вброд перейти водоем и пожаловать в гости, а то и дальше – в человеческий мир. Колю ждало приключение – экспедиция в туалет.

Готовился и Землинский – у себя в домике он достал из сумки картонный ящичек и проверил содержимое. Шесть штук белых парафиновых свеч, коробок отменных спичек, шило, раскладная иконка, блокнот, химический карандаш, несколько скрепок, моток веревки, фонарик, батарейка, пилочка для ногтей, вьетнамская мазь против комаров – в красной круглой коробочке с золотой звездой на крышке. Готов.

В восемь, за ужином, оставив Мамалыгина глядеть в рот Фокину, Землинский подсел к Ноликову и многозначительно прокашлял.

– Всё в силе? – спросил.

– Да, – ответил Коля, вперив глаза в тарелку и ковыряя там вилкой макароны по-флотски.

– Тогда в полночь, приходите под туалет. У вас есть оружие?

– Нет. Только перочинный нож.

– Берите, он нам пригодится. Я возьму топор. Если спросят, зачем, можно будет ответить – чтобы поиграть.

– Хорошо.

Фокин в это время испускал сложный продолжительный звук, а Мамалыгин смеялся.

– Вербальные эксперименты, – пояснил Землинский.

Завечерело. Включились фонари. В сумерках серым полотном лежала дорога из бетонных плит. Появилась мошкара, над ухом тихо звенел комар, пятьсот раз в секунду разрезая воздух крыльями. Сверчок из глубокого подполья – трындеть он будет до утра. Зажглись звезды. Коля лежал в домике, на скрипучей кровати, читал книжку, ждал. Стоило шевельнуться и пружины перекатывались под его спиной.

В полночь встретились возле туалета. Землинский сказал тихо:

– Что бы ни случилось, верьте мне и не мешайте. Правда очень невероятна, но прошу дойти со мной до конца.

– Хорошо, – согласился Коля.

Они вошли в сортир, к самой дальней кабинке. Землинский отворил дверь. В нос шибануло гнилой древесиной и неповторимым. Внутри горела лампочка на проводе. Одна сторона лампочки была заляпана зеленой краской. Внизу в деревянном обрамлении зияла дыра. Павлик указал на нее топором:

– Правда, похоже на гильотину?

Не боясь запачкать брюки, он встал на колени перед дыркой и сунул туда голову. Глухо прозвучало:

– Отец, я иду к тебе!

Ударил топором несколько раз справа от себя, по доскам, затем переложил в другую руку, начал рубить слева и спереди. И так, подобно страусу, рухнул вместе с досками. Чвякнуло. Коля сунулся вперед. Снизу донеслось:

– Прыгайте!

Зажав нос двумя пальцами и зажмурившись, Ноликов спрыгнул.

Там, в невыносимой жиже и темноте, среди отвратительных червей, Землинский рассказал ему продолжение истории. Слушай, только сейчас слушай и постигай.

Дядя признался племяннику в своих исследованиях. Леденцов застрял на расшифровке своеобразного каталога видов туалетов. Землинский-старший упорядочил туалеты по способу устройства – соединенные с городской канализацией и такие, из которых надо откачивать илососом – ассенизаторской машиной с цистерной и насосом. Последний вид более всего привлекал внимание Юрия Андреевича – эти туалеты имели другое назначение, нежели те, коими пользовались роллинги для перемещений в поезда.

Юрий Андреевич выяснил, что некоторые туалеты второго типа обслуживаются илососными машинами, принадлежащими столичному хлебокомбинату номер четыре. Юрий Андреевич удивился – почему? По мере сил он вел за комбинатом наблюдение и установил, что в будние дни, обычно в среду и пятницу, в четыре утра на территорию завода пропускаются илососы. Обратно они выезжают пустыми, о чем свидетельствовало меньшее давление на шины. Землинский-старший решил определить, какие именно туалеты задействованы в этой тайне и начал составлять список, где каждый туалет был назван кодовым именем и имел координаты. Координаты по оси икс Леденцов расшифровал без труда, а вот с игреком получился облом. Игрек пришлось находить опытным путем – и эту задачу взял на себя Павлик, обязавшись посетить каждый туалет по оси икс, смещаясь по игреку!

На базу отдыха Павлик прибыл не с пустыми руками. У него был график работы илососов. Накануне очередного посещения базы такой машиной и была предпринята экспедиция в туалет.

– Мне нужен свидетель, – тяжело дыша, сказал Павлик Ноликову, – Одному мне не поверят. Мы попадем на хлебзавод и всё, всё откроем! Великий Склад носков тоже принадлежит хлебзаводу – папа написал об этом в бумагах. Утром. Утром всё случится. Будем ждать.

Вонь и тьма. Сон и явь смешались. Коле чудилось, что он шарит рукой в болоте, где стоит по самую шею, находит там телефон – с наборным диском, трубкой, всё как полагается. Звонит по случайному номеру и дожидается, пока на другом конце провода не ответит приличная тётенька в очках:

– Аллё?

– Вы продаете подержанные унитазы?

Хохочет и бросает трубку! Забава усложняется. Ноликов звонит на другой номер и спрашивает у сурового, скрипучего дяди:

– Позовите пожалуйста Мишу.

– Тут нет Миши, вы ошиблись, – вешает трубку.

Ноликов снова накручивает тот же нумер, но говорит басовито:

– Дайте Мишу!

– Нет тут никакого Миши!

Коле кажется, что несколько часов сложились в секунду, как гармошка. Опять звонит к суровому дяде и торжественно, едва сдерживая смех, возвещает:

– Здравствуйте, я Миша. Мне никто не звонил?

Золотым сиянием окрашивается сознание, играют лиры, арфы, вокруг одно голубое небо с ваткой облаков в отдалении, и Коля падает и висит на месте одновременно, и вздрагивающе звенят колокольцы. Становится мутно, темнеет.

Но рассвет. Солнце почти не попадало в яму, хотя наверху в кабинке стало светлее.

В шесть на базу приехала бибика – грузовик с долгой серебристой цистерной, по бокам которой был уложен гофрированный толстый шланг чуть не с человека шириной, крепящийся к тыльной части цистерны. Дверцы кабины раскрылись, оттуда выпрыгнули два молодца в серых трудовых комбинезонах. Отворили рядом с туалетом железный ржавый люк, сунули туда конец трубы. Один вернулся к машине, включил радио, потом стал возиться с рычагами под цистерной.

Там, где грезили наяву Землинский и Ноликов, началось мощное течение. Труба всасывала.

– Сейчас решайте, – слабым голосом сказал Павлик, – Вы со мной или остаетесь?

– С вами. Решено.

– Тогда делайте, что и я – надо задержать дыхание, поднырнуть под трубу и отдаться на волю судьбы.

– Но труба слишком узкая!

– Она резиновая – растянется. Всё просчитано. Ученые установили, что страх заставляет тело уменьшаться. Отдайтесь страху, испытайте наивысший ужас и свободно везде пройдете.

Павлик говорил обреченно и протяжно, как сонный человек. Вот он сделал движение к трубе, пошел, закрыл глаза и присел. Макушка скрылась. Ноликов в слепой решимости последовал за ним.

Труба обхватила его тело так сильно, что Коля сначала испугался – как же он сможет дышать? Но потом опомнился и согрелся мыслью – тут дышать вовсе не нужно. Потом он ждал, когда всё это закончится. Молниеносно одна тревога сменяла другую. Он застрянет. Не хватит воздуха. Землинский мог застрять впереди и все они погибнут.

Коля сам не заметил, как оказался внутри цистерны – он уже терял сознание. Но рука схватила его за одежду и поставила на ноги. Цистерна была заполнена только вполовину. Несмотря на вонь, есть чем дышать.

– Получилось, – сказал Коля.

– Если бы я топором отверстие не продолбил, – сказал Землинский, – Мы бы здесь задохнулись.

Лишь тут Ноликов заметил щель в стенке, выше уровня жижи. Из щели проникал солнечный свет. Павлик пояснил:

– Здесь должен быть условный вакуум. Мы с дядей нашли в бумагах отца материалы по ассенизаторским машинам. В них применяются вакуумные насосы. В цистерне – разреженная среда, низкое давление. Откачиваемая жидкость находится под под более высоким давлением и поступает в цистерну.

– А как вы пробили цистерну топором? Разве она не должна быть очень крепкой?

– Я же сказал – у меня всё просчитано. Огромный камень можно разрушить точечным ударом шила.

– Так вот зачем у вас шило!

– Оно не пригодилось.

Помолчали.

– Теперь нас отвезут на хлебзавод номер четыре, – сказал Землинский.

– А если этот туалет – не последняя остановка?

– Всё учтено. У меня есть, был график, расписание. После нашего туалета – прямым рейсом на хлебзавод.

– Зачем им всё это?

– Одна из составляющих искусственного вещества, которое они добавляют в свой хлеб.

– Хлеб с завода номер четыре... – вспомнил Коля, – Туда не докладывают соль!

– Соль нейтрализует вещество. Вещество Икс, назовем его так.

– Для чего они выпекают особый хлеб?

– В своё время вы всё узнаете.

Прокашлялся, заурчал мотор – загудело всё в цистерне, заволновалась жижа – это илосос поехал. Говорить не хотелось. Но Землинский нарушил молчание:

– И вот мы, дворники, чем мы хуже?

Ноликову стало жутко – он понял, что Павлик сошел с ума. Тот продолжал:

– Всем повысили согласно разряду, а у нас без разряда. Но в другом районе платят по разряду, значит можно. А как понять, какой разряд?

– Я не знаю, – несмело ответил Коля.

– Я за свои деньги купил две косилки, а мётлы и вёдра всякие – это тоже всё за свои. И как тут жить?

– Ну, как-то.

– А жену с детьми кормить надо? Дочь пристала – папа сапоги купи, резиновые она не хочет, а где я на асбестовые возьму? Она хочет, а папа голову расшиби.

Землинский переместился к стенке и начал стучаться об нее лбом.

– Услышат! – предостерег Коля. Землинский, кажется, пришел в себя:

– Они глухие. Странно, на эту работу хлебзавод берет только глухих людей. Или глухонемых. Я же проверял. Когда я составлял их расписание, то караулил у проходной. И когда машины выезжали из ворот, я подбегал и спрашивал у водителей, который час. И они мне не отвечали – значит, не слышали или не могли ответить. Но ведь немые чаще всего и глухие – редко встретишь просто немого, правда?

– Да.

– И вот я подумал – если пойти в министерство и поднять там этот вопрос, чтобы комиссия присваивала нам разряды? Есть предложение. Разряд давать согласно убираемой площади. Не по парадным, а именно по площади, в квадратных метрах. Это включает в себя – придомовую территорию – раз. Кусок улицы вдоль дома – два. Крыша – тоже ведь кстати – три! Берем количество квадратных метров и делим на количество разрядов. Получаем, сколько метров в квадрате приходится на каждый разряд. Ходим, замеряем, кто сколько. Чтоб без жульничества. А то один скажет – у меня столько, а на самом деле столько нет! А денежки капают! Как вы думаете, меня одобрят?

– Думаю да, – важно кивнул Ноликов.

– Не только за себя же душа болит, но и за других. Я допустим сколько уже проработал и свыкся, а ведь приходят молодые, и в таких условиях – разочаровываются, оттого и высокая текучесть кадров. Каждый может бросить метлу и уйти, а кто заметать будет? Жильцы только умеют мусорить! Я парадное позаметал, сел читать газетку на ступенях, наверх прошелся – банку с окна снять – уже куча лежит, а никто из парадного не выходил! Это какой ум надо иметь, чтобы так себя вести, вы скажите? И главное тихо, тайно – я даже не слышал.


2


Рогожкин остановился посреди улицы. Пыльные листья вишен над тротуаром, уставшие заборы. Два вежливых пешехода с трудом разминутся. Колёсная игрушечная собачка на веревке перестала тарахтеть. Иван Иванович порылся в сумке, вынул бутылку с соской – а внутри переливался холодный чай. Стал пить. После сожжения рукописи он крепко подсел на холодный чай.

Ни души кругом, будто все вымерли. Черные деревянные столбы линии электропередачи. Мелом вдоль и поперек начертаны тайные знаки, числа – ведомые, наверное, одним монтёрам, которые цепляют к ботинкам когти стальные и лезут на столбы.

С самой зимы Рогожкин бесцельно ходил по району. Из каждого дома, водяной колонки, пустыря лезла в душу история. На каждую по монографии! Рогожкин сдерживал себя. Зачем писать? Чтобы снова открыть заговор против человечества? Опять приносить труд в жертву?

– Хватит, – сказал Рогожкин сам себе и спрятал бутылочку обратно. Хоть какое-то облегчение, прохлада.

Он ждал зиму. Чтобы покататься на санках. Была такая горочка на отшибе, сокрытая от посторонних глаз. Только Рогожкин там катался, поэтому сначала было трудно, по рыхлому снегу-то. Несколько дней кряду надо раскатывать, покуда горка не станет плотной и гладкой. Санки Иван Иванович прятал в глиняной пещерке неподалёку, ее там за кустами не видно. Да и лезть туда – себе во вред, сорваться можно да пузом землю пропахать. Рогожкин так и добирался к пещерке – на живот ляжет и вверх ползет. Конечно, картонка тоже сгодилась бы, но санки дают совсем другую скорость. Каждую весну Рогожкин ночью переносил санки из пещерки к себе домой, а с первым снегом прятал в горе.

Летит, бывало, Рогожкин на санках с горки, ноги вперед выставил. Рулит. Надо вправо. Он правым каблуком сапога усиливает давление. Из-под наста веером в сторону отбрасываются снежные опилки. В самом низу трамплин. Тут Ивана Ивановича всегда подбрасывает и он на миг отделяется от санок. И потом резко дает торможение! Чтобы не въехать в кусты шиповника. Встает с санок, наклоняется, пальцем проводит круг внутри голенищ, чтобы вычистить застрявший снег. Он уже в мокрые пластины сбился.

До зимы по сути немного осталось. А тут еще с ножом к горлу подступила старость. Когда дело было, Рогожкин не замечал, сколько ему лет. И вдруг проснулся однажды, лежал с закрытыми глазами и думал – и как проняло. Увидел отрезок вроде линейки, и отметку, ближе к концу. Вот столько осталось. И прошла жизнь – вот она, на большом участке. Ничего не осталось – мелкие работки не в счет, а монография, единственное важное Дело, сожжена. Значит, всё впустую.

Он теперь мало гулял, всё больше сидел дома и рассматривал кустарные, обтянутые дерматином альбомы с фотографиями. У него было много старых фотографий города – изображенное помнилось им как современность, он был ему ровесником. Каждый альбом заключал в себе снимки определенного района. На первых страницах шли наиболее старые карточки, с волнами и зубчиками по краям. А чем ближе к нашему времени, тем новее, строго прямоугольные. Вот этот снимок, с подъездом дома номер четыре на Подвальной, сделан, когда Ивану Ивановичу тридцать лет. Если мысленно переместиться за пределы подъезда, открывается целый мир – и вспоминая, Рогожкин призрачно-смутно живет там. Совсем старое, коричневое фото. Укладка трамвайных рельс на Поховской. Конец осени, подморозило. Рогожкин почти младенец, ходит вразвалку, в пальто, в вязаной шлемом витязя шапке, а из рукавов свисают на резинках рукавички. Тогда ходили деревянные трамваи – широкие, гремящие.

А то еще боялся уснуть и не проснуться, потому до самой ночи глубокой проводил возле радиоточки на кухне. Ложась спать, Рогожкин задерживался у открытого окна, долго вглядывался и вслушивался в ночь, потом законопачивал всё, дверь на три замка, и укладываясь в постель, намазывал себе пятки чесноком, а лоб – вьетнамской мазью, и накрывался чуть ли не с головой, выставляя наружу только нос. Свет выключал – а что, если подумают – чего-то он свет всю ночь жжет? Будет любопытство нездоровое.

Попив чаю из бутылочки, Иван Иванович обратил внимание на синий почтовый ящик. О двух ногах, с навесом, он приютился под забором. Из ящика выглядывал краешек газеты. Рогожкин, из стариковского озорства решил вытащить газету, ручкой нарисовать усы портретам и вернуть всё как было. Огляделся – ни души.

Подошел к ящику, чуть присел, чтобы удобнее было тащить – главное не порвать. Надо развернуть, чтобы бумага не цепляла за замок посередине. Человек идет!

Спереди из-за угла вышел серьезный мужчина, по виду столичный контролер – атлетического сложения блондин, хотя не в униформе. Но выправка сразу дает о себе знать. Рогожкин соображал – прикинуться ли местным и звенеть в кармане связкой ключей? Из ящика газета торчала уж больно красноречиво.

Контролер приблизился. Не такой уж он и здоровяк – ростом даже чуть пониже Рогожкина, но в плечах, конечно, шире. Иван Иванович не знал, что делать, а контролер сам ему сказал:

– Здравствуйте.

– Ключи забыл! – выдохнул Рогожкин.

– Не так это важно, – ответил контролер и повторил, – Не так это важно.

Рогожкин собрался уходить, однако контролер удержал его за плечо:

– Подождите. Мы о вас наслышаны. Что вы патриот своей земли.

– Да какой я патриот, – отмахнулся Иван Иванович.

– Ну вот, теперь вы скромничаете, – контролер огорчился, – А ведь когда было нужно, то взяли и совершили поступок!

– Какой поступок?

– Нет порядка в стране, когда у нее много голов и каждая думает по-своему! Но если срубить все эти головы разом, тогда сможет прийти новая, самоединая сила! Вы так и решили, наверное?

– Да ничего я не решал.

– Душа скорбит? – участливо спросил контролер и даже подбородок свой приподнял.

– По рукописи скорбит, – глядя в землю, отвечал Рогожкин. И выложил всё, как было. Контролер слушал, не прерывая ни звуком. Под конец заговорил спокойно и жестко:

– Они должны были сгореть, но это промысел, а не деяние одного лица. Вам бы поскормнее быть. А так, открыв тайну один раз, вы не задумавшись и в другой, и в третий раз ее расскажете первому встречному. Мы не можем так рисковать.

Он быстро отступил на три шага, прыгнул на руки – и спиной повернулся к Рогожкину. Затем контролер прошагал на руках к Ивану Ивановичу, оттолкнулся от земли, закинул тому ноги на плечи и согнул колени, таким образом мертвой хваткой сцепившись со стариком. С протяжным завыванием из задницы контролера, прорывая штаны, высунулось толстое сверло и вгрызлось в живот Рогожкина. Вместе они упали – вспарываемый Рогожкин и контролер.

Та же улица, лежит нечто кровавое в тряпках, рядом валяется перевернутся колёсная собачка. Около почтового ящика контролер, в чужой крови, старательно запихивает газету.


3


Ноликов едва удерживал в себе сознания. Чтобы не соскользнуть куда-то. Согнувшись, он стоял в темноте, спиной прислонившись к задней части цистерны. Бормочущий чушь Землинский медленно бродил от одного конца к другому, придерживаясь за стены. Сколько прошло времени – неведомо. Один раз машина остановилась и вокруг вроде бы стояли и переговаривались дети – много детей. Павлик благоразумно замолчал. Потом машина двинулась снова – и Коля еле-еле понял, что они уже на территории хлебзавода.

Дальнейшее воспринималось Ноликовым как отрезки между помрачнениями сознания. Вот к Ноликову придавило Землинского – цистерна наклонена под немыслимым углом – ее поднял с машины пневматический поршень, и уровень жижи падает – жижа выливается из открывшегося снизу отверстия, но слишком маленького, чтобы сквозь него проскользнули люди.

Цистерна снова приняла обычное положение. Возня по железу. Задняя стенка отпадает – ее суетливо снимают и откладывают в сторону люди в серых комбинезонах, а у каждого к носу присобачен стальной клюв на завязках. Они приветствуют Землинского, как своего – видно, его ждали. Землинским им слабо улыбается, когда ему помогают под руки выбраться из цистерны. Большая спешка. Ноликову объясняют – смотри в оба, ты свидетель. Потом расскажешь миру.

Двор заводского гаража. Почему днем? Суматоха. Ноликов ничего не понимает, разве что дышать теперь полегче. Одежда на нем мокрая вся и черная. Землинский говорит про какое-то сопротивление. Коля видит два ряда деревянных ворот по обе стороны долгой асфальтированной площадки. Над всем миром торчит полосатая труба. Люди с клювами ведут Землинского и Ноликова, поддерживая их, обессиливших. Куда? Зачем?

Позади, одни ворота раскрываются, оттуда выезжает небольшой, с обтекаемыми формами илосос. Кабина – болотно-зеленая, цистерна – серая, а на ней надпись – "РАССВЕТ". Из цистерны во все стороны торчат гофрированные стальные шланги с наконечниками. Колю и Павлика уже не ведут, а волочат ногами по земле – скорее, скорее!

Илосос догоняет – шланги раскачиваются, как змеи на голове Горгоны-медузы. Протыкают людей в спины, в бока. Илосос пьет кровь и поднимает в воздух. Жертва корчится, на глазах теряет сознание, смертельно бледнеет, обвисает безвольно. Обескровленные трупы илосос разбрасывает по хоздвору.

Рядом от Коли щупальце уносит Павлика – что-то срывается, пробитый Землинский переворачивается на шланге, черкает рукой по асфальту, оказывается вверх ногами в пространстве и становится белым с пыльцевой синевой. Колю тащат дальше.

Дверь, темное помещение, тайный ход в отделении письменного стола, там где должны быть три ящика – отворяешь дверцу, а вместо ящиков – пусто, человек пролезть может.

Проход узкий между стенами, идти только боком, короткими шажками. Колю за руку тянут, он просит объяснить, куда и зачем? Клювоносый отвечает рвано, и Коля не может составить из этих клочьев полную картину. Землинского хотели отправить в некий Пузиум. Для встречи с отцом. Старший Землинский сообщил бы важные для сопротивления сведения о борьбе с роллингами. "Мы сопротивление", – сказал клювоносый. Теперь вместо Землинского в Пузиум отправляют Колю, как соратника погибшего. Может быть, с ним тоже свяжутся.

Сумрачная комната. Полки из старого, верно окаменевшего дерева. Батоны выстроились в ряд. Удивительно! Пока Ноликов смотрит, человек с клювом берет хлебину и наносит ему сильный удар в затылок.

Что за выставка такая?

Отличным электричеством освещен зал – длинные лампы, белым-бело! Наряженные гости, медленно переходят от картины к скульптуре, от скульптуры к живому представлению.

В стеклянном кубе, на обыкновенном полосатом матрасе из тех, что кладутся в детские кровати, лежал он – Какин, или Дима Какин, как называли его почитатели. Какин делал вид, что спал. Перед стеклом стоял, одетый в суровый костюм, с платочком в кармашке, человек по фамилии Годин. Он же и привез Какина в город, дабы приобщить жителей Княжих Бар к новому, живому течению философской мысли.

Рядом глазели несколько посетителей. К ним присоединились и Коля с Валей. Какин, сладко жмуря глаза, подложил руку под щеку. Годин сказал:

– Общества – недостаточно. Требуется подспорье.

– Это правая рука... – прошептал кто-то из зрителей. Годин спросил:

– Помогут ли правые? Какин даст ответ в свое время.

Дима Какин засопел, приоткрыл рот, снова умиротворился. Годин сообщил:

– Пустил слюну. И снова сон. Движение высвобождает скрытые желания. Сомнения, волнение, но всё это останавливается и застывает, когда готовы пойти в ход слова. И тогда впереди маячат скрытые, недостижимые желания.

Какин приоткрыл левый глаз, и закрыл. Годин пояснил это так:

– Но левые смотрят. Почему не правые?

– Правые уже знают? – снова спросил тот же зритель.

– Посмотрите, правая рука под щекой. Не левая.

Какин согнул левую ногу. Годин заволновался:

– Посмотрев и будто отступив, уснув... Но левая нога готовится... К чему? К толчку, прыжку или удару? Какин даст ответ!

– Даст ответ! Даст ответ! – заговорили друг с другом зрители.

В зал вошел настоящий великан. Светлые волосы, соломенная пробородь, тельняшка, руки грязные по локоть. Это был Андрей Матросов, приехавший в Княжие Бары правду искать и утверждать. Оглядев картины на стене, он громко сказал:

– Мазня.

Потом уставился на куб с Какиным и выкрикнул:

– Катай буржуя!

Зрители стушевались, Годин ступил вперед:

– Вы о чем?

Андрей Матросов сделал рукой гребок в воздухе:

– Отойди.

Годин снял очки, положил в кармашек и принялся вращать перед собой кулаки:

– Мы не позволим вам...

Пока он говорил и поворачивался, как подсолнух к солнцу, за Матросовым, тот пробежал мимо, схватил куб и начал его раскачивать. Какин внутри нарочно падал, затем вскакивал и делал брови домиком, а рот округлял.

– Потрясенное общество! Революция! – трактовал Годин.

Матросов отпустил куб и затанцевал, выбивая из щелей между паркетом пыль, отчего все стали кашлять. Ноликов заметил Метищевых, а те – его. Женя с мольбой посмотрел на Колю:

– Вы здесь! Прошу вас, прекратите это безобразие! Вся присутствующая здесь интеллигенция.

А Матросов вприсядку! Ноликов один становится между ним и смущенной, испуганной толпой. Словом или делом? Словом!

– Друзья, возьмемся за руки, – Коля отвёл свои чуть назад и раскрыл ладони, будто хотел ухватить две цепи и, выворачивая их прочь из земли, доставать на свет древнюю крепость-град с чудесными ратниками. Метищевы взяли Ноликова за руки. К ним присоединились.

– Живой цепью, защитим Какина, – сказал Коля, – Защитим НАШЕ.

– Философ рожден слаб телом и могуч духом! Защитим! – вскинулся Годин.

Матросов показал всем кулак, сунул большой палец в рот и стал дуть. Кулак надулся вдвое против обычного. То же проделал Матросов с другим. Спросил:

– Не боитесь?

– А ты не боишься живую цепь? Окружайте его! – раскрасневшийся Ноликов потащил всех за собой. Матросов сник, присел, закрыл огромными, нелепыми кистями голову:

– Не бейте!

У Коли отчего-то начали слабеть ноги, он рад бы отойти, но его держат, не дают упасть. Между тем голову его клонит вниз, тошно, и взгляд готов описать полный круг, как на чертовом колесе. Сердце выбивалось, рвалось из груди, стало жарко. Теряя силы, Коля бросал по нескольку слов:

– Мы не такие! Мы... Можем... Всем миром! Какин... Один раз в столетие!

Потом приходил в себя. Куда делся Матросов? Не важно. Вокруг кудахкали голоса. О нем, Ноликове. Ему приятно – пусть Валя слышит.

– Кто это?

– Николай Ноликов. Молодой начинающий писатель. Но самобытный.

– Реалист?

– Нет, представьте себе – фантаст!

– Фантаст! А на твёрдой почве стоит.

– Интеллигентность она вот тут, в сердце.

– И в голове.

– Да, в голове! А как он смело – становись, говорит, в живую цепь!

– И что же – встали! Пришлось! Главное почин.

– Для почина тоже смелость нужна. Первому-то трудно.

– Трудно. Но надо! Нет, с такими, как Ноликов, я спокоен за молодое поколение. Что бы ни говорили, не пропадут! Никто не знал, что делать. А он говорит – становись в живую цепь!

– В живую цепь!

Пузиум выпустил из себя Ноликова. Парк на Аблакатной, скамейка под тополем. Забытая, свёрнутая трубкой шероховатая газета. И через миг на лавке лежит Коля, вытянув члены, будто спал.

Не найдя объяснения произошедшему, Ноликов решил, что временно сошел с ума. Со многими великими писателями такое бывало. Нервный срыв, творческое переутомление. Или другое. Должно быть, он пошел с Землинским в туалет, провалился туда, получил химическое отравление и в бредовом состоянии вернулся в Княжие Бары. Хлебзавод номер четыре? Туда дядя ходил что-то выяснять. Вот как всё и обстоит.


4


Мамалыгин познакомился с Фокиным еще в детстве, и против своей воли. В один из выходных матушка Мамалыгина ездила с шестилетним тогда Славиком на другой конец города к сестре. Сестра жила с мужем Василием и двумя детьми, Сережей и Сашей, ровесниками Славика. Была осень, листья золотые, небо чистое и синее – на трамвае через весь город ехать около часа, интересно ведь, а Слава заартачился, не хотел, но матушка пообещала купить ему шоколадный батончик.

С двоюродными братьями Славик вышел гулять в глубокий, похожий на квадратный колодец двор, весь зажатый домами и только одним краем примыкающий к дырявому сетчатому забору, за которым был школьный яблоневый сад. Во дворе они встретили Лёшу Фокина. Одет он был нарочито чисто, весь выглаженный до шнурков, и излучал благополучие. Причёсочка, холеные пальцы, всё такое. Саша и Сережа его знали и, видно, рассказали ему, что у Славы есть гитара. Гитару Славик нашел на мусорке – стояла, прислонённая к свежевыбеленному сараю – и просила, чтобы ее не оставляли так. Не новая, конечно, но все струны целы. Славик настраивать их не умел, однако для бренчания и даже сочинения простых песен это не требовалось.

– О, Славка, – сказал ему Фокин, отчего Мамалыгин нахмурился, ибо не любил коверканья имени, – Дай мне гитару поиграть. В следующий раз привези, ладно?

Сказал и ушел, не дождавшись ответа. А Славику это в голову запало, и всё. Привезти. Не хочется. Своя ведь гитара. Почему ее надо отдавать какому-то, совсем незнакомому мальчику?

За неделю Слава придумал, что возьмет с собой гитару и устроит концерт для тёти, дяди и братьев. Матушка отговаривала его тащить инструмент, однако сын с мрачной обреченностью твердил, что "я уже всё подготовил". Так Фокин обзавелся инструментом.

Родители Фокина, Андрей и Люда, считали себя "прогрессивными интеллигентами" – ходили на байдарках, увлекались эзотерикой, выращивали на подоконнике кедры. Жили на этаже под крышей, и с ними мать Люды, Надежда – молодящаяся и увлеченная йогой. Лёша был старший из трех братьев. Ему в то время исполнилось пять.

Супруги уходили на работу, оставляя детей на бабушку. Она закрывалась у себя в комнате и распевала мантры, а дети в это время какались и плакались. Надежда обитала в двух помещениях – комнате и кухне. Обвешала их травами целебными на просушку. Вдоль стен стояли кульки с ними же, только измельченными. Зимой, заваривали и пили всей семьей – для здоровья. Травы Надежда покупала у Кульбиничны, которая собирала их в заповедное время на лугах и болоте под Лысой горой.

Дважды в неделю Надежда вечером отправлялась на собрание кружка эзотериков в отдаленным доме культуры. Там происходило погружение в прошлые жизни и обсуждение тонких планов.

Знакомая родителей Фокина как-то в шутку назвала его "infant terrible" – Лёша это прозвище гордо подхватил и стал всячески оправдывать. Именно с того времени он и начал чудить особо много. О чем в зрелом возрасте рассказывал с умилением.

Причуды накатили девятым валом. Начал Лёша с поджога охапки бабушкиных трав, положив их в духовку. Бабушка выскочила из комнаты, учуяв дым. Потом юный Фокин задумал спускать братьев с балкона, обвязав каждого поперек пояса веревкой, сооруженной из простыней. Одного брата спустил на этаж ниже. Тут Лёшу застукала бабушка.

Папа Сережа (Лёша его так называл, и мама тоже), узнав об этом с рассказа тёщи, вдруг уподобился раку – круглые глаза и усы в стороны. А по стене за трубой газовой колонки бежал таракан. Папа Сережа вскочил из-за стола, бросился к таракану, поймал его в руку и прижал ладонь к уху Лёши, другой рукой придерживая его голову:

– Вот тебе!

С этого дня Лёша уверовал, что в голове у него живет таракан, а может быть и еще несколько забрались туда ночью, во время сна. Иногда Лёша замирал, сосредоточенно глядел вперед. Прислушивался к своим тараканам. В двадцать лет там у него в черепной коробке могла целая колония тараканов развиться, государство насекомых внутри отдельной личности. Точно этого Лёша не знал, но предполагал. Поэтому часто называл себя – мы. Никто не понимал, что за "мы".

Отцовский гнев не повлиял на поведение сына. Лёша вполне мог за столом плеснуть в кого-то чаем из чашки или, вернувшись с прогулки в грязнейших ботинках, пойти в них по дивану и кроватям. Осенью он тащил домой каштаны – боеприпасы, и, засев на балконе, пребольно кидался ими с балкона в прохожих.

Однажды Лёшу сняли с крыши – он сидел там, подражая карканью ворон. Рядом с балконом квартиры Фокиных шла пожарная лестница. Лет в тринадцать Лёша начал лазать по ней, тренируя мускулатуру. Утром исправно делал зарядку с гантелями, просил купить ему гири, но родители, заподозрив неладное, отказали. Да и гантели у него были пластмассовые. О том, что настоящие делают из чугуна, Фокин узнал много позже. Вообще он с детстве хотел быть очень сильным и часто, по его выражению, бил морды. Как-то гулял по двору незнакомый мальчик, похожий на сурка – худой, забитый. Лёша окликнул его с балкона:

– Ты чего тут ходишь?

– А что?

– Подожди меня внизу, узнаешь.

Сбежал, с бьющимся сердцем. Стоял мальчик-сурок возле забора, репяхи отрывал. Лёша увидал его, крикнул: "Я господи!" и с опущенной головой помчался к пришлому. Проходящий мимо сосед, Василий Батькович, едва оторвал размахивающего руками и ногами Лёшу от жертвы. Лёша раскраснелся, на лбу его вздулись жилы, он обложил матом соседа и принялся хрипло орать, захлебываясь яростью и закусывая нижнюю губу так, что на подбородок стекала кровь. Бился и бился в руках соседа, и рычал, и из носу у него вылезли желто-зеленые сопли.

Его отдали в спецшколу для одаренных детей – учиться пяти языкам, рисовать, танцевать, фехтовать и лепить скульптуры – сначала из пластилина. Преподаватели сочли его своеобразным ребенком, но с искрой. Говорил Лёша с ними со скрытой насмешкой. Благодаря удивительно цепкой памяти заучивал предметы и без труда читал наизусть не только стихотворения, но и формулы – не разбираясь, впрочем, в их сути. Однако он всегда находил, что ответить на вопрос учителя.

В новой для него школьной среде Фокин развернул настоящий фронт вранья. Лёша окружил себя романтическим ореолом, рассказывая небылицы о своем полном приключений путешествии по Египту, где его вроде бы похитили, чтобы забальзамировать и выставлять в музее вместо поистрепавшейся мумии юного фараона Хатхумаса. Лёша очнулся от усыпляющего средства в недрах пирамиды, бежал, сражался с охранниками и, заблудившись в подземном лабиринте, нашел комнату с пультом управления пирамидой. Нажимая разные кнопки, Лёша включил мощный механизм, который начал вращать пирамиду вокруг своей оси – только так полиция и поняла, где надо искать Лёшу.

Одноклассники выражали недоверие по многим пунктам этой истории, в частности им казалось забавным, как это маленький Лёша справился со здоровыми дядьками охранниками. Конечно же, этому было объяснение.

Фокин поведал о своем старшем брате, каратисте. Он-то и научил Лёшу приемчикам. Недавно брат-каратист который уложил шестерых, вернулся. И теперь скрывается в дренажной системе вдоль крутого холма по реке. Брату нужно много питаться. По этой причине Лёша стал брать с учеников дань – тормозки. Подходил на перемене и говорил:

– Сегодня к братке иду, что ему передашь?

Одноклассник протягивал завернутые в салфетку бутерброды. А Лёша поднимался на верхний, где вечно шел ремонт, этаж, и там поедал собранные продукты. Он был довольно худ, но чрезвычайно прожорлив. История с бутербродами продолжалась около года, пока Лёша не опробовал ее на поварихе, надеясь увеличить масштаб дани многократно. Да и учителя к тому времени спрашивали:

– А какой это у тебя брат-каратист?

Среди детей брат вызывал страх. Потому что Лёша сулил приход каратиста в школу, и что никакая охрана на входе его не остановит. Придет брат, проголодавшийся, и спросит – какие это дети не давали свои бутерброды? Лёше, понятное дело, придется поименно указать. А каратист он такой – кладет кирпич на две досточки, хрясь! Кирпич пополам. А положит досточку на два кирпича. Хрясь! Досточка в щепки.

– А дерево он может рукой срубить? – любопытствовала Миля, девочка с бантиками. На самом деле у нее другое имя было, но звали Милей.

– Смотря какое дерево, – серьезно отвечал Фокин.

– Например береза.

– Березу – может. А вот клен – нет. Клен слишком толстый. Клён он только ногой перешибает. Кия! – тут Лёша подпрыгивал и хлопал ботинком по стене.

Постепенно из просто каратиста брат стал спецназовцем. Ночью он вроде бродил вокруг школы и осматривал к ней подходы, чтобы днем устроить штурм. Потому что директор школы на самом деле пришелец, а у брата есть тайное задание его устранить. А шестерых брат замочил для отвода глаз, хоть и жалко было. Лёша даже был на похоронах, где говорил родственникам: "Так было надо". А по оценкам в табелях директор отбирает самых лучших для отправки потом ТУДА. И надо учиться как можно хуже.

Повариха не пожалела голодного брата, Лёша раскричался на всю столовку, мимо проходил директор, вступил в беседу с Фокиным и тоже попал под раздачу.

Так со второго класса Фокин стал менять школы, как перчатки. Из одного учебного заведения в другое кочевала и его история про старшего брата и директора-пришельца, постепенно превращаясь в эпопею, героями которой становились директоры, учители и ученики предыдущих школ, а сам Фокин рассказывал о себе скромно – в третьем лице, красной нитью проходя через все части сюжета. В каждой школе всё начиналось по заведенному – брат, бутерброды, директор. Странным образом подчиняя себе одноклассников, Фокин плёл целые сети – ученики следили за директором, составляли графики его перемещений по школе, которые якобы пригодятся знаменитому брату, когда тот будет проводить свою секретную операцию.

В школе номер четырнадцать под влияние Фокина попал весь учительский состав, включая завуча. Настроения до того накалились, что директор купно с завхозом и библиотекаршей забаррикадировались в библиотеке, а учители огнетушителем выбивали туда дверь. Фокин стоял рядом и дёргался от смеха, а потом вдруг... Признался, что пошутил.

Лёша вообще много шутил и сам смеялся над своим юмором. Скажет и плечи трясутся, а смех у него был, вроде человек захлебывается водой и одновременно стонет. Когда рядом находились люди, Фокин должен был острить. И смотрел в глаза заискивающе, будто выпрашивая ответный хохот.

Друзей у Лёши было немного, в основном куча знакомых. Всем он писал письма. Оденет рубашку с манишкой и фигурными рукавами, погасит свет, зажжет свечу и пишет, иногда стихами – на кропотливо вручную нарезанных листках бумаги, обмакивая перьевую ручку в чернильницу. "Эстетично", – говорил об этом Лёша. И юношей, и взрослым уже он писал письма. Каждое по два. Одну копию оставлял себе, в полное собрание сочинений, а вторую отправлял адресату. Если человек не отвечал ему устно или письменно, Лёша выжидал столько дней, сколь, по его разумению, можно было отвечать, и сочинял повторное письмо, холодное и жесткое:


"Милостивый государь!


Я написал Вам письмо, а Вы не изволили на него ответить до сего дня. Могу ль я рассчитывать на Вашу любезность и получить разъяснения, не обидел ли я Вас чем-то, снискав недружелюбное охлаждение и ответную лень, либо же в наши отношения вкрались неизвестные мне обстоятельства?


Искренне Ваш, Алексей Фокин."


Бабушка Надя тайно поддерживала в Фокине подозрение, что он – перевоплощение Хатхумаса. Однажды услышав эту историю от самого Лёши, она спросила у своих духовных учителей – может ли такое быть?


5


Сначала они были "веселые клоуны" – супруги Зина и Игорь Мреговцы, а школу духовного развития основали позже, устав мазаться гримом и строить перед детьми рожи. А было время, когда расклеивали по всему городу объявления, что два веселых клоуна явятся прямо на дом. Устройте своему ребенку незабываемый день рождения!

Игорь умел жонглировать – для этого пускались в ход всякие груши, яблоки и даже, что выходило особо потешно – картофель. А Зина выдувала себе в рот воздух из шарика и начинала говорить писклявым мультяшным голоском.

Представление начиналось сразу, как только хозяева открывали дверь. Игорь с пыхтением вытаскивал в коридор большой мешок, оттуда вылезала Зина, а Игорь говорил:

– Я и не знал, что ты туда забралась!

И – пополам от хохота. Затем падал без движения – умирал. Зина натягивала на него мешок и, пампамкая губами похоронный марш, уволакивала мешок обратно в парадное. За отдельную плату, Игорь перед кончиной жонглировал.

Ко времени, когда бабушка Надя примкнула к их духовной школе, Игорь успел полысеть, Зина обзавелась морщинами бальзаковских героинь, а номер с мешком превратился в обряд посвящения. Новый ученик прибывал в круг посвященных в мешке.

Мреговцы захотели посмотреть на Фокина вторым зрением и попросили Надежду привести его. Лёша выбрался из мешка на сцену захолустного дома культуры и увидел человек тридцать пять, сидящих в первых рядах. Глядели на него. Рядом стояли Игорь и Зина, излучая мудрость. Лёша многозначительно прикрыл глаза, потом сделал их как плошки. Кожа обтянула его лицо. И Фокин заговорил тарабарщиной.

– Это древнеегипетский! – бросила Зина в зал. Бабушка Надя обмахивалась веером – было жарко, июль месяц – и улыбалась. Ее внук.

Избранный! Избранный! Ему было четырнадцать. Стал менее болтливым, мог позволить себе задуматься и обронить весомое слово, чтобы задать тон разговору. Бывает, спорят о чем-то насущном, а Лёша на небо посмотрит с прищуром:

– Да, дождь намечается.

И сразу все о погоде начинают. Конечно, Фокин расскажет, что дождь, даже если и случится, то это пустяки. Вот однажды Фокин попал в грозу – так это был всем дождям дождь. По колено в воде шел. И главное что в лесу за городом. Фокин был там с экспедицией, искал военных времен дот, где куча оружия. Что нашли? Нет, не дот, а так – окопы, раскопали, в них пара дырявых касок, ржавых, одна в шкафу теперь валяется. Ну еще штык. Штык почистили и теперь он в музее. Можно пойти посмотреть. Когда? Не знаю, до понедельника доживем, а там решим. Будет жестко, если и завтра дождь, в связи с этим Фокиным вспоминаются стихи, им же сочиненные:

– Что насупилось, мило небушко, капнет дождичек на головушку. Не помню, кто это, – и улыбается. А собеседники вслух повторяют, на вкус пробуют. Уже и день проходит, а нет-нет, да и снова обрадуют мир стишком.

Устную поэзию Фокина записывал Мамалыгин. Мамалыгин говорил, что Лёшу до конца не понимают и у него трагическая судьба. Фокин убеждал его в этом, когда совал себе в ухо зажженную спичку, пытаясь выгнать тараканов из головы. Ранее Фокин проделывал эту нехитрую операцию, намотав на стальной штырь намоченную в спирте ватку – но штырь был слишком длинен и Фокин боялся повредить мозг. Мамалыгин отучил его от прижигания тараканов.

Дружбу сына со Славиком супруги Фокины восприняли с радостью. Общение завязалось, когда Слава с мамой поменяли квартиру и перебрались в соседний с Фокиным дом. Оба мальчика уже ходили в старшие классы. Братья Лёши воспитывались отдельно, у деда с бабкой – отцовских родителей, чтобы старшему жилось привольно.

Лёша тогда увлекся плетением чертиков из телефонной проводки – плоский двойной провод было удобно гнуть. Хочешь фигурки плети, а хочешь – лапти, махонькие. В шкафу у Фокиных был целый моток такого провода, а когда весь вышел, а в Лёше продолжалось творческое бурление, он за несколько минут оставил квартиру без телефона. Родителям же сказал:

– Теперь больше в гости ходить будем.

Строгий Лёшин папа перестал с сыном разговаривать, а на другой день поехал на радиобазар и купил провода. У Славы никогда не было плетеных чертиков. Он знал, что таких делают либо из проводов, либо из трубок от капельниц. Когда Лёша показывал ему свои творения, Слава крутил их в руках и мысленно восхищался – ах какой Фокин умелец. Ни одного чертика Лёша ему не подарил. Однако, парень был отзывчивый. Сломал сосед ногу, хромает на костылях – идут навстречу Славик и Лёша. Лёша сразу:

– У меня брательник таксист, я договорюсь, если куда надо – бесплатно отвезет. Вы поправляйтесь!

Сосед посулам кривится, как среда на пятницу – знает цену Лёшиным словам.

Выпускной класс. Фокин вроде бы учится, на самом же деле околачивается возле оперного театра с цветами, поджидая молодую певицу Домоседову, брюнетку на две головы выше его. В букет вкладывает записку. Жду вас в шесть у фонтана! Колоратурное сопрано старалось проникнуть в оперу незамеченным. Недоставленные букеты вяли и кончали свою жизнь в урне. Фокин осунулся и заимел привычку держать руки в карманах, полагая, что так он выглядит разочарованным и циничным.

Неожиданно для всех Фокин поступил в три института сразу. И в политех, и на языки, и в правоведческий. Разбирался в законах – мог при случает сослаться на кодекс такой, статья сякая, параграф тридцать третий. Тут еще старший брат, конечно, видный адвокат или нотариус, если что – обращайтесь, Лёша его спросит и вам ответ передаст.

В политехе, темой для курсовой у Лёши был вечный двигатель, ибо, по словам Фокина, сейчас в физике это снова стало возможно. А из языков он выбрал древнеегипетский.

Со стороны невозможно было сказать, учился ли Фокин в институте на самом деле или врал. Известно лишь, что целыми днями он пропадал вне дома. Сведения об учебе в трех вузах Фокин распространял со скоростью света – об этом знали все соседи Фокиных, весь двор, продавцы местных магазинов и даже продуктового рынка, где Лёша покупал себе для усиления памяти колбаски из сгущенного виноградного сока вперемежку с орехами. У родителей Лёши постоянно спрашивали об успехах сына. Им приходилось выражать сожаление о суровой занятости Алексея, говорили, что он книжный червь и головы не отрывает от конспекта.

Книжный червь появлялся в людных местах с невесть где раздобытым огромным томом, на коем было золотым тиснением начертано слово "Знание". Отпустив бородку, в черной одежде, Фокин слонялся вечером в парке, вместе с кирпичными дорожками лез на крутые холмы. Считал фонарные столбы. Неспроста казалось ему, что число фонарей по левую сторону – четное, по левую – нет, а урны стоят возле столбов согласно ряду чисел Фибоначчи до тринадцати. Фибоначчи был у Лёши в почете, предметом частых отсылок.

Фокин и Союз писателей. Когда Фокина спрашивают, какую книгу он написал, отвечает уклончиво:

– Вообще-то у меня "Мои лагеря".

– А где ее можно достать?

Лицо Фокина морщится будто от непосильного умственного усилия, затем следует невнятный протяжный звук и ответ:

– Я вообще могу поискать, у меня там еще что-то оставалось вроде. От тиража. Дополнительного.

После вступления Фокина в Союз про "Лагеря" знали многие. Даже критики имели на романе свой хлеб. Несуществующее произведение рассказывало о кругах ада, пройденных Фокиным в школе. Непонятый гений противостоял системе. Его пытались сломить – много раз. Подавляли личность, заставляли пить кипяченое молоко. Не хочешь – не пей, конечно, но табель мы тебе подпортим, а чем это грозит? Недовольством родителей! Два фронта – два лагеря – в школе и дома. Только и отрада, что перемещение сознания в древний Египет под руководством Мреговцов. Да еще плетение проволочных чертиков. Не знала школа, кого ломает! Фараона ломает, сына бога! Но он спрятал в себе, затаил силушку, затаил злобушку – не обрушил на вражью орду, хотя мог бы, весь этот пласт своей мести, поднять, взмутить. Ох полетели бы головушки!

"В каждом классе я терял по четыре килограмма", – признавался Фокин и сводил челюсти, чтобы кожа получше обтянула скулы. И делал взгляд – обиженный, аж брови дрожали. Наследный принц в изгнании.

Поселился Фокин в подвале дома Союза писателей, оборудовав комнату по-спартански – раскладушка, несколько мягких стульев, письменный стол с чернильницей и пеналом в виде пирамидки. Ночами, пожираемый вдохновением, Фокин тырил телефонную проводку, а освободившиеся гвоздики складывал кучками на подоконниках – чужого не надо.

Ябеда, сам разрешивший прошедшему школьные горнила жить там, заподозрил, что Фокин создал теневой кабинет и метит на его, председательское, место. Поэтому решил временно Фокина удалить, а самому обдумать, что дальше делать. И дал Фокину путевку.


6


Как и Фокин, Славик Мамалыгин не ходил в детский сад. Мама оставляла его дома одного и уходила на работу. Каждый раз Славик очень боялся. Однажды ночью к ним в квартиру пытались залезть воры. Темнота, шерудение с дверным замком. Мама проснулась, включила свет, стала громко говорить, что звонит в милицию. И сразу – топот в парадном. Убежали. Потом до утра не спали.

Дома, сам. Вещи в однокомнатной квартире засыпали, становились мертвыми. Славик подходил к двери и слушал. Он и тишины боялся, и поднимающихся шагов. Тишина была условная, с нею смешивались едва уловимые звуки двора – мерное покрякивание качелей, голоса прохожих. Еще парадное хранило пустоту ждущую.

Могли появиться воры, одетые в стеганые ватники, как сантехники, и вязаные черные шапочки. Конечно, с чемоданчиками, где разный взломный инструмент и длинные ножи. Осенью мог прийти вампир – такой человек с трубочкой для высасывания крови. Осенью, чешский луна-парк становился табором аттракционов возле стадиона. Была там комната страха – садишься в вагонетку и тебя на рельсах везут в темных, пахнущих мазутом коридорах, откуда прут обвешанные тряпками мертвецы. Из-за сундуков выглядывают скелеты с золотыми саблями, открывает двузубый рот серолицая ведьма в лохмотьях, верхом на метле. Был там и вампир – человек с трубочкой. Он висел под потолком, вцепившись в него пальцами с присосками. У вампира белое, суженное книзу лицо и блестящие черные глазки, и кривой лыбящийся рот.

Но дверь заперта на добрый стальной замок с закручивающейся пимпочкой, да еще на цепочку, а к двери приставлены санки, упираясь в круглый бок стиральной машины, купленной в рассрочку в незапамятные времена.

И Славик стоял, прижавшись ухом к гладкой крашеной поверхности двери, вникая в суть парадного. Иногда машинный бой сердца подавлял тишину и Славик сглатывал вставшую в горле слюну. Если тревога нарастала и душа рвалась из груди, Славик прятался в платяном отделении шкафа – большого, с зеркалом посередине.

Это был замечательный шкаф. Наверху его стояли обувная коробка с диафильмами, проектор, две коробки с солдатиками, наборы военной техники и залежи клеящихся самолетов, до которых у Славика не доходили руки. А если открыть левую створку, то за ней – ряд вещевых полок. Найдется всё – и свитера, и трусы, и носовые платки. По полкам, словно по лестнице, можно забраться шкафу на крышу. А там еще место рядом с коробками, есть где посидеть. Если вдруг потоп в квартире – ну прорвет трубу в ванной – и вода станет медленно поднимается, делая стены темными, а предметы плавающими, то шкаф послужит спасительным островом. Хорошо бы там заранее продукты припасти.

Может еще землетрясение произойти. Тогда потолочные перекрытия обрушатся, всех придавит, а шкаф выдюжит и спасет того, кто внутри. Сухо, тихо, воздух без движения. Под ногами – клумаки и прошлогодние, сморщенные каштаны, положенные от моли. Славик затворяет дверь изнутри, за вешалку для поясов. Рядом с дверкой – еще одна, большая, та, которая с зеркалом. Она на щеколде с пружиной. Ни один враг не отопрёт.

Во тьме проступала, окружая Славика красочная грёза. Вот мама купила ему пачку кукурузных хлопьев и внутри он находит кольцо с бриллиантом! Они продают кольцо и маме не нужно больше ходить на работу. Или по улице везли деньги в машине, вроде хлебных – с фургоном, тут поперек дороги упало большое дерево, бибика перевернулась, дверцы фургона раскрылись и все деньги оттуда вывалились. Славик был рядом – и денег насобирал, и водителю скорую помощь вызвал. Другой вариант – деньги выпадали из самолета.

Порой Славик попадал в сон либо другую явь, где за шкафом, в сгустке седой паутины жила огромная как арбуз пчела. А гнездо этих пчел было на искусственном холме, кургане в заброшенном парке неподалеку. Хотели насыпать курган и водрузить памятник – гранитный телескоп. Но руки не дошли и стал парк бурьяном зарастать. Поперек асфальтовых дорожек через щели трава проросла, земляной холм закрыли колючками акации. И там-то, на самой вершине, свили себе гнездо из веток и слюняных нитей особые пчелы. Славик много раз убегал от них, но одна пчела выследила, где он живет и поселилась за шкафом. Наяву Мамалыгин знал, что в промежутке между стеной и шкафом даже таракан не протиснется, однако в грёзе за шкаф вполне мог зайти человек. Идя на прогулку в парк, Славик брал бадминтонную ракетку, чтоб от пчел отбиваться. Не убить, но отклонить с курса.

Если же парк посещала многочисленная экскурсия, Славику волей-неволей приходилось оборонять ее от пчел. Люди бегают, размахивают руками, пухнут на глазах – а тут является Мамалыгин и всех спасает.

Пуще всего Славик боялся живых мертвецов. В нескольких километрах от дома было заброшенное кладбище. Ржавые ограды, кресты покосившиеся, на одном самопальная табличка, с надписью краской: "Маня 1812". Что за Маня?

Ночью он вставал с постели, встав между занавеской и стеклом, вглядывался в окно на улицу, пустую, мертвецкую под светом фонаря. Редко, но шел – шатающейся походкой, шут разберет – пьяный или мертвец. И Славик ждал, когда начнется возня у двери. Или возможно – у мертвеца отросли такие длинные волосы, что он соорудит из них веревку, забросит на балкон и полезет. Поэтому Славик взял на себя заботу точить ножницы о брусок. Все ножницы в доме переточил. Понадобятся – пригодится.

Вот Славик пошел в школу. Во время уроков из класса предпочитал не выходить – пустые коридоры накачивали душу Славика тяжелой водой страха. И туалет старался не посещать.

Когда у него украли ручку – понял – красть нехорошо. Проснулся стыд за некогда содеянное. У них в парадном у соседей были дети, братья Артур и Ваня. Последний спрятал за батареей на лестничной клетке отличную рогатку из ореха. Славик бы себе такую не выстрогал. Присвоил себе. Потом Ваня его при встрече спросил – не знаешь, где моя рогатка, не ты взял? Славик, с недоуменным лицом, отнекался. А потом у него много чего воровали – пеналы, ручки, карандаши, один раз даже дневник. Дневник после нашли за пианино в музыкальном кабинете, с обложкой, извоженной в рыжей мастике.

Удивительно легко ему давались точные науки. Ответы на задачи сами складывались в голове, все составляющие мудрёной формулы представали в уме весомыми, влияющими взаимно предметами. Но дальше необходимого он не шел. Получил отметку – и ладно. С первых же классов писал чисто и грамотно. Примерно во втором решился. В списках заходили по школам его "страхи" – так он называл рассказы, которые писал. "Новый страх написал", – говорил одноклассникам и давал пару тетрадных листков прямого, крупного текста. Из-за этих рассказов все исподволь почуяли в нем бездну. Не просто ученик в форме, а внутри его дверь в темноту хлюпающую. Молодой училке языка, Нениле Яковлевне, попало в руки такое произведение:


"ТУН И ЧУН: ИЗ ЖИЗНИ ЭСКИМОСОВ


Это было на самом севере. Тун и Чун жили в ледяной избе – иглу. Тун удил рыбу в одной проруби, а Чун в другой. Чун ловил мало рыбы и поэтому голодал. Был худой, как спичка. Много раз Чун просил Туна – дай в твоей проруби половить. Но Тун ему отказывал. А Чун не знал, где та прорубь.

И вот наступила полярная зима, когда всё время ночь. Иногда ее освещало северное сияние. Когда оно было, Чун всегда прятался в иглу. Он думал, что то радиация. А Тун шел и ловил рыбу, и ничего ему не делалось.

Один раз Чун пошел за Туном по следам в снегу. И запомнил место, где та прорубь. Как-то, когда Тун спал, Чун пошел ловить в проруби Туна. Пришел, а оттуда появилось северное сияние! У Чуна сразу заболели зубы и выросли желтые клыки. Из пальцев полилась кровь – из-под ногтей выткнулись громадные розовые когти. А тело покрылось желтым, как апельсиновый сок, гноем. И из глаз он тоже лился. Это в самом деле была радиация. Такой Чун пошел обратно в иглу.

И Тун ему рассказал, что в проруби под водой затонувшая атомная подводная лодка. Там еще остались люди, они питаются консервами. Лодка никак не может всплыть, она повреждена и излучает радиацию. И люди в ней ужасно заболели. Они смотрят в иллюминаторы и потом прячутся.

Прошло два месяца. К иглу на аэросанях приехал начальник края. И нашел в иглу два трупа. Начальник края решил, чтобы не везти их на кладбище, похоронить где-то рядом. И пошел искать прорубь. Он нашел прорубь Туна. Вода в ней никогда не застывала из-за радиации. Начальник увидел свет в глубине и решил убежать. Но у него сломались аэросани. А ловить рыбу в проруби он боялся. Поэтому пришлось есть трупы. И когда начальник съел Чуна, то тоже заразился. Пришла весна, мотор разморозился и аэросани опять заработали. Начальник, который уже не выглядел, как человек, сел в них и поехал к людям."


Ненила Яковлевна стала собирать рассказы Мамалыгина и показала их своему знакомому профессору, литературному критику – он гордился, что в шестьдесят лет у него были черные, как ворона крыло, волосы. Прочитав сочинения Мамалыгина, он поседел.

– Ужасные рассказы, – сказал критик, возвращая Нениле Яковлевне листки, – Дай бог, чтобы он никогда не вошел с этим в большую литературу.

Через неделю профессор повесился на цепочке от сливного бачка. Учительница поняла, что Славик может быть властителем умов и начала потихоньку вести разговоры в учительской среде, подавая мысль, что проза Мамалыгина опасна.

Между тем, кроме устрашения, Славик любил и пошутить, но в отличие от Фокина, пытался забавлять не других, а себя. Нашел на свалке костыль, пошел к церкви, сел на газете, ноги поджал и, обхватив костыль руками, раскачивался и с храпом ныл:

– Копеееечку на слааденькое!

А ему и рублики давали.

Как-то сосед по парте, Боря Шапкин, пригласил его в гости смотреть видеомагнитофон. Папа у Шапкина был какой-то барыга и вот купил такое чудо техники.

Дело было вечером.

Пришел Слава к Шапкиным, а те уже собирались включать и глядеть изуверский фильм "Остров проклятых зомби". Вот так стоит диван, напротив него шкаф-стенка, а в нише телевизор и видик. Войдя в комнату, Славик громко, с медлительностью восхитился:

– Цветной телевиииизор!

– Садись, Славик. Сейчас смотреть будем, – сказал Борин папа. А Борина мама дала мальчикам полную тарелку гречневого печенья.

– Я возьму одно? – спросил Мамалыгин.

– Конечно, бери! Бери больше, сколько хочешь! – и Борина мама подумала, что надо бы дать ребенку домой.

– Спасибо.

Уставившись на видеомагнитофон, Славик показал туда рукой:

– Это чтобы кассету вставлять?

– Да, – ответил Борин папа.

– И будет кино?

– Да!

Выключили свет, начали смотреть. Славик предупредил:

– Когда страшно, я буду выходить в коридор, а вы меня потом зовите.

В телевизоре на экране катер с солдатами в камуфляже плыл по затокам. С берегов щетинились джунгли. Солдаты хмуро оглядывались. Тут с берегов стал доноситься стонущий вой.

– Это кричат мёоортвые, – сказал Мамалыгин, и, закачавшись, произвел такой же звук. И рассказал такую историю:

– Еду с пацанами на велике. Тут шина лопнула. Это трупак палец из-под земли вот так выставил!

Показал мизинец.

– Как же он туда попал? – не вытерпел Борин папа.

– Кто?

– Мертвец.

– У нас в местности трупы везде закопаны, – ответил Мамалыгин.

Между тем на экране трое археологов попали в пещеру, где горели расставленные звездой парафиновые свечи, и в середине их лежала громадная старинная книга.

– Черная Книга мертвых, – зачарованно протянул Славик.

– Так что же, – спросил Борин папа, – У вас в районе вот так прямо трупы везде закопаны? Район на месте старого кладбища строили?

Мамалыгин повернул к нему мёртвенно-синее в свете телевизора лицо:

– Когда экскаватором котлован под шестнадцатиэтажку рыли, нашли гробы. Их потом вдоль улицы поставили, один на другой. Не открывай книгу! – краем глаза заметив действие в фильме, Славик сорвался на крик.

Но археолог уже водил пальцем по зазубренным древним письменам, шепча губами тайные слова. В пещере поднимался ветер.

– Ооо, я уже боюсь! – Славик вскочил и выбежал в коридор. Борина мама сожалеюще закачала головой, а Борин папа пожал плечами. В следующие минуты Славик глухо спрашивал:

– Что, уже кончилось? Еще не кончилось?

– Еще страшнее стало! – отвечал Борин папа.

Тут в дверь постучали. И Славик сообщил:

– К вам тут стучат.

– Странно, у нас звонок есть, – сказал Борин папа, но встал и пошел открывать.

– Никого, – заметил он в прокуренную пустоту парадного.

– Это мертвец стучал, – сказал позади него Славик.

Закусив губу, Борин папа вернулся на диван, а Мамалыгин остался в коридоре. Вскоре опять раздался стук.

– Нет, он меня достал! – Борин папа вышел в коридор, но там свет оказался выключен. Борин папа щелкнул включателем – безуспешно. Половина коридора таилась в темноте. Оттуда донесся жуткий угрожающий стон и Борин папа ощутил на своей щеке нечто длинное, скользкое и липкое. Содрогнулся и передернулся, в комнату вскочил, пятерней со щеки стёр, поглядел – что там? Невероятного размера желтая сопля!

– Слизь зомбака! – пояснил из коридора Славик. Замок щелкнул, ноги быстро затопали по ступеням.

В пятом классе Мамалыгин стал рисовать мелом человеческие силуэты. В школе, на улице, во дворе. Ежели никого рядом не было, Славик доставал из кармана мел и изображал фигуру в полный рост, то с подогнутой рукой, то отставленной ногой. Прохожие затем задумывались, а Славик стоял неподалеку и наблюдал.

Мысль о тайной помощи другим людям пришла Мамалыгину во время, когда он поддерживал в однокласснице Несмеяновой уверенность в существовании домового. Дежурит Несмеянова, вышла из класса набрать в ведро воды, чтоб доску вытереть, возвращается – а доска уже блестит от чистоты. Домашнее задание невыполнимо, Несмеянова застряла в математических вычислениях. Через перемену, находит в тетрадке листок с решением.

А через парту сидел второгодник Кукарехин, которого никто не смел дразнить, и даже учителя порой обращались к нему по имени-отчеству. Мамалыгин подарил ему яблоко и на вопрос "зачем" ответил:

– Это хорошо – делать добро людям.

Сказал и тепло на душе стало. Почти как силуэт мелом нарисовал. Быстро сколотив группу единомышленников, дюжину человек, Мамалыгин приступил к деятельности. Несли добро. Правда, сначала едва не передрались из-за названия. Славик желал назвать тайное общество рыцарями пилы и авоськи, ибо предполагалось посещать частный сектор и пилить дрова убогим старухам и вдовам, а также подносить авоськи кому тяжело. Кукарехин же, второй полюс общества, навязывал другое название – воробушки. Дескать, птица шустрая и полезная. Тогда Славик рассказал, что можно нарисовать именной силуэт. И Кукарехин признал, что про рыцарей звучит лучше.

Рыцари переводили через улицу слепых, таскали сумки, выгуливали соседских собак и оставляли конфеты на сиденьях в троллейбусах, чтобы было слаще ездить. Однажды провели медовую неделю для младенцев.

Отправились в лес и потревожив диких пчел, взяли у них мёд. Растворив мёд в горячей воде, заправили ею термосы и прошлись по паркам, где молодые мамы привычно трепались, не обращая внимание на своих чад. Рыцари выливали из бутылочек всякое молоко да компоты и заменяли содержимое на теплый медовый напиток. Так поили детей медом всю неделю. Конечно же, малыши потом целый год не болели и каждый набрал весу по три кило. Долго еще младенцы, памятуя вкусовое блаженство, кряхтели и шамкали беззубыми деснами:

– Мядку, мядку...

Славику грезилось – скоро рыцарское движение охватывает весь город, все следуют примеру неуловимых добродеятелей. На каждом углу начинают раздавать мороженое, водители бесплатно катают людей, учители на своем горбу разносят учеников по домам – получил пятерку, садись на копки-баранки. А заходишь в магазин, спрашиваешь – торт почем? Продавщица так дарит. Славик засыпал с горящей мыслью – ох, скорей бы!

Но жизнь катилась свои чередом. Рыцари понемногу остывали, ленились, отпадали от тайного кружка. Часть увел за собой Кукарехин. Наконец Мамалыгин остался один. И что теперь делать? Снова силуэты рисовать?

Нет, он пошел к зданию ЖЭКа – двухэтажной кирпичной коробке рядом со спортплощадкой. В нем же, на первом этаже, нашло приют районное отделение. Под окнами его валялось старое, обитое зеленым кресло. Славик одолжил у соседа во дворе бензину, облил это кресло и поджег. Никто не выбежал ругаться или вразумлять – ни жэковцы, ни милиция. Хотя кресло изрядно воняло, исходя черным дымом.

– Никому не нужно, – сказал Мамалыгин, стоя над угольями.


7


Мамалыгин ходит вокруг Фокина, топает, в ладоши хлопает. Лёха Фокин из себя фараоновское величие излучает с улыбкою. Гремит паркет, а Фокину чудятся ряды коленопреклонных, стучащих в барабаны. Длинный полутемный зал, освещенный факелами, барельефы на стенах – бог Тот с клювом, собакоголовый Анубис, бык Апис. Фокин опускает голову и декламирует:

– Я писатель,

Я поэт,

Я художник,

Я эстет!

Славик останавливается, значительно глядит на Фокина:

– А ведь блестяще.

Лезет в тумбу, достает записную книжку:

– Так, сейчас запишем, под сегодяшним числом.

– Зачем дату-то, на такой пустяк? – улыбается Фокин.

– Для истории, – серьезно отвечает Мамалыгин.

Ужин выдался нескучным. Лёха взял кусок ржаного хлеба, оторвал корку, а из мякины слепил человека.

– Я бог, – сообщил Лёха. Славик пораженно взял из рук его фигуру, подвигал ее конечностями.

– Не сломай, осторожно! – взмолился Фокин. Мамалыгин отдал его хлебного человека:

– Засуши, повезем в Бары. Покажем. А может выставку сделать? Ты еще разного налепи.

Фокин задумался. Тут Землинский сообщил им, что вечером идет с Ноликовым на рыбалку, а утром возможно поедет в город по делам, так что обходитесь как-то без него.

Наутро Землинский к завтраку не явился. Солнышко так – проснулось лениво, глаза открыло, с неохотцей. Глядя в окно столовой, Фокин произнес:

– Наверное к вечеру будет дождь. Пойдем по грибы? А, как же мы пойдем по грибы, если тут леса нет, – и засмеялся.

Трах-тара-рах! Это в кухне прогремела посуда – крышка, наверное с самой большой кастрюли, грохнулась об пол! Истошный крик. Фокин сразу весь дернулся – он хотел просить добавки, а если с поваром случилась трагедия, то хавчик накрылся. Всё затихло.

В столовку из кухни повалили люди. Это были дачники с того берега озера. Впереди всех – семейство Плютовых – Константин Сергеевич, Сергей Константинович, Анна Яковлевна, и наконец просто Настя, младшенькая, дочка. С хориными глазами, вытянутыми руками, совали непослушными, толстыми языками в отворенных ртах и сипели:

– Жрать. Жрать.

– Я не вкусный! – Фокин с ногами впрыгнул на столик, расшвыривая блюда.

– Стойте! – Славик ступил вперед и выставил руки, показывая ладони и растопыренные пальцы. Настя схватила его руку и грызанула. Заработали челюсти влево-вправо. Без двух пальцев – среднего и указательного, с кровоточащими бугорками, Славик начал пятиться. Потом до него дошло, что случилось. И вот он изумленно показывает миру свою руку – глядите! Глядите! Что же это сделалось? Нету двух.

Фокин, бешенство – в припадке он бежит на месте, размахивает конечностями, с невидимым противником сражается, на устах протяжный горшечный вопль. Мамалыгин пытается сосредоточиться, отвлечь себя от боли – кажется, что он был на лютом морозе, пальцы замерзли, а теперь он вошел в теплое помещение и они оттаивают с невозможным, ноющим горячением. Мамалыгин скрипит:

– Тут же кухня. Запасы продуктов. Идите ешьте. Идите ешьте!

Обступают его, еще за спину не зашли. Только сейчас он понимает суть этого продольного, бесконечного воя Фокина:

– Я фараоооооооон!

Между "р" и "н" поместилась бездна, куда Фокин падает. Пока он бежит и дергается, ничего не существует, и надо, дабы случилось спасение извне. "Добрый бог, милый бог!", – повторяет он в уме.

Славик выводит за собой толпу, на улицу. Прикованные глазами к его беспалой руке, дачники разевают рты и облизываются. Дорожка из плит, обсаженная маленькими пихтами. А вот справа площадка травяная – мятлик густой, не косят, вытаптывать некому. Там и остановился Мамалыгин. Обувь скинул.

Босой на траве. Зажмурил глаза, расставил руки – и пустил корни. Загрубела кожа, обернулась бурой корой, полезли во все стороны ветви и веточки, зазеленели листочки. В минуту зацвело дерево и явились из далеких близких мест великанские пчелы. Всё как надо опылили да чередой к себе убрались в мутное небо. Набухла завязь, надулись и закраснели яблочки – а потом яблочища!

Едва ворочая почти дуплом, где раньше были губы, Славик улыбнулся и сделал последнее движение, чуть протянув ветви с плодами к дачникам:

– Это всё вам. Ешьте.


ГЛАВА XIII, ИСПЫТАНИЯ


1


Шпалы, одна за другой. Ноликов считал их – по десять, потом по сто, и даже по триста. Чтобы не скучно было. Узкоколейка шла между кустов, по каким-то пустырям, мимо заброшенных зданий, укрытых от постороннего глаза ржавыми железными щитами. Наверное, путь на базу отдыха был столь долог нарочно, чтобы путник в полной мере ощутил благость лежания на пружинной кровати, распрямив натруженные ноги.

По расчетам Ноликова, озерная вода уже вполне подступила к кромке берега, если не поднялась над нею. Надо поднажать. За деревьями показалась бетонная платформа станции, обычно безлюдная. Иногда Ноликов ходил туда, садился, свешивал ноги с перрона и читал книжку. Сегодня на ограде станции сидел человек – приблизившись, Коля узнал в нем администратора Нефёдова.

– Здравствуйте! – сказал Коля. Нефёдов кивнул в сторону базы:

– Туда уже ходить бесполезно. Случилось, как я и боялся.

– А что?

И Нефёдов рассказал историю. Из года в год на базу, когда еще работала узкоколейка, ездил писатель по фамилии Молотков. Маленький такой мужичок, бледный, старым потом вонючий, прилизанный, с глазками грызуна, щеточкой усиков на всю верхнюю губу – по этому подробному описанию Коля решил, что Нефёдов сам не чужд прозы, и вероятно детективной.

Молотков проводил на базе всё лето и сочинял многотомную эпопею, действие которой разворачивалось в дачном поселке. Там и происходило всё – героические поступки и злодеяния, интриги и ссоры, ненависть и великая любовь. Тридцать толстенных томов написал. Сила вдохновения Молоткова и объем воображенных им событий были столь велики, что на другом берегу озера, где ранее уходили в даль заливные луга, возник описанный в романе дачный поселок – вначале призрачно, затем явственно.

Гордыня обуяла Молоткова. Вместо долгих часов работы за рукописью, он переплывал на тот берег и с блокнотом в руке бродил меж дачников, сходу записывая происходящее. Но у дачников всё шло по-старому. И жили они в самых условных условиях – обстановке сырой и недописанной. Посёлок неведомо где начинался и заканчивался. Была в нем единственная лавка, а в ней продавались круглый год только леденцы да арбузы. Одного дачника сегодня звали Ваней, завтра Федей. Все просчёты и ляпы Молоткова воплотились в жизнь.

И вот пару дней назад этот великий фантазёр умер. Об этом даже по радио сказали. Жизнь в дачном поселке не то чтобы застыла, однако стала неудобной. Вода в колонках иссякла. Еду перестали завозить незримые соседи, которые почти ежедневно "мотались в город". Дачники испытали великую жажду и голод. Чтобы насытиться, надо было перебраться через берег – дачники отлично видели базу отдыха. Дабы утолить жажду и пересечь озеро, его следовало выпить.

Все дачники собрались у берега, опустились на четвереньки и стали хлебать. Это заняло целый день и ночь. Наутро они ворвались на базу отдыха. Разум покидал дачников, а некоторые из них вовсе исчезали прямо в воздухе, начиная сначала как бы мигать, проявляясь и пропадая попеременно, чтобы наконец сгинуть. Нефёдов залез на фонарный столб и наблюдал оттуда.

За пределы базы дачники не выходили. Шатались по лагерю, плакали, пытались друг с другом общаться, собрав остатки ума. И улетучивались. Лагерь опустел.


2


Ноликову надо взять из домика свои вещи. Не оставлять же тут. В столовку вошел для получения впечатлений. Писатель должен отбросить все личное. Видеть, слышать, запоминать смело. Всё внутри оказалось не на своих местах – столы беспорядочно передвинуты, стулья опрокинуты. На полу лежал Фокин, пахло мочой. От Нефёдова Коля знал, что один писатель превратился в дерево, а другой мертвый, тут, в столовой. Вдруг покойник приподнял голову и спросил:

– Вы живы?

– Как видите. Вы тоже?

– Ушибся, когда падал. Нет сил встать. Я сражался. Один против – сколько их было? Десять или двадцать? Намного больше! Сделайте одолжение – принесите мне из нашего домика другие штаны! Они там в правом отделении шкафчика, висят на вешалке.

– Хорошо.

– В компот упал.

Ноликов в домике Фокина и Мамалыгина. Без труда отыскал новые брюки. Хотел уже выходить, но увидел красный блокнот Мамалыгина. Открыл. На первой странице было: "Вяч. Мамалыгин. Угарный газ. Часть третья". Полистал и смутно начал понимать, что перед ним написанная сильным убористым почерком рукопись романа ужасов. Не вникая в сюжет, Коля успел ощутить странный порядок слов, который проникал в точку между глаз и над носом, заставлял постоянно смотреть в текст, не отворачиваясь. Едва найдя в себе силу закрыть книжку, Ноликов начал шарить по домику и вскоре нашел – со стыдом в душе вывернув шмотки из рюкзака – еще четыре таких блокнота, уже частично заполненных. Последняя часть была написала целиком.

У Ноликова возникла мысль – надо взять себе, почитать, сохранить. И чтобы пощадить чувства Фокина. Пусть лучше думает, что украли его цитаты. Собрав книжки Мамалыгина в стопку, Коля отнес их в свой домик, а со штанами вернулся к Фокину.


3


Между тем в Княжие Бары тайно, поездом, прибыл Запечный. В носках у него были сбережения, положенные в полиэтиленовые кулечки. Чтобы быть неузнанным, Запечный сбрил усы и носил парик, выглядевший копной каштановых волос. Парик постоянно сползал. Едва ступив ногой на святую столичную землю, Запечный тихо сам себе проговорил:

– Операция "Ни хрена!" начинается.

В привокзальном киоске он купил карту города. Остановился в гостинице. Несколько дней ездил по Княжим Барам. Ставил на карте крестики. Запечный помечал расположение базаров – как больших, так и уличных. Затем Денис Иванович зажил иначе. Каждое утро он вставал и совершал поездки по всем базарам, скупая хрен на каждом. Брал и банки с хреном, и коренья.

Расплачиваясь, Запечный неизменно произносил:

– Вот домработница выходная, сам хожу по базарам.

– А что? – спрашивала торговка. Запечный пояснял:

– Да ведь я писатель, Николай Ноликов, слышали о таком?

Занимаясь этим делом в будни и выходные, Запечный однажды посетил гастроном на углу Баггавутовской и остановился в умопомрачении. Наконец нашел в себе силы спросить у продавщицы:

– А что, у вас хрен в магазинах продается?

– Да, где же еще?

– А у нас в городе только на базаре.


4


В три часа ночи Метищевым позвонили в дверь. Женя тут же вскочил, закряхтел и стал собираться:

– Кто-то помер!

Алиса осталась лежать, как раньше – с наперстками на мизинцах ног. Мышей боялась, дом старый. Проговорила сонно:

– Почему так думаешь? Не открывай.

Женя надел мятый халат поверх пижамы, вышел на балкон – узкий, с ржавыми перилами. Глянул вниз, на подъезд. Никого подозрительного. Вернулся к жене.

– Так как думаешь, открывать или нет?

Раздался стук. Женя решился:

– Надо пойти посмотреть.

Возле двери он сбавил ход и неслышно приник к глазку. За дверью стоял крепкий молодой мужчина в пиджаке.

– Кто там? – спросил Женя. Незнакомец посмотрел прямо в глазок и ответил:

– Мне надо сходить в туалет, впустите.

– Идите в кустики! – нашелся Женя. Мужчина устало начал перечислять:

– Я повторять не буду, или вы впустите меня, или я вам наложу тут под дверью, долго раздумывать нет времени, решайте.

– Что они хотят? – Алиса показалась в коридоре. Женя объяснил. В это время мужчина сказал:

– Так, время вышло!

Женя бросился к глазку – теперь была видны макушка и затылок ночного гостя. Женя застучал по двери кулаком:

– Не сметь! Уходите! Я милицию вызову! Алиса, звони участковому!

– Сейчас иду звонить! – громко отозвалась Алиса. Телефона у Метищевых не было, телефонизация еще не докатилась до их дома. Алиса повернулась к стенке и отчетливо проговорила:

– Алло, милиция? Это с Баггавутовской пять вас беспокоят. Баггавутовская пять, да. У нас тут ситуация сложилась...

– Он уже уходит, – сказал Женя.

Поправляя одежду, незнакомец шагал вниз по лестнице.

– Я вам потом перезвоню, – пообещала Алиса обоям на стене. У Жени вдруг остро зачесался подбородок. Женя озаботился – а как же утром выйти из квартиры? Ведь дверь-то бронированная, открывается наружу. Надо всё прибрать с той стороны, а потом уже открывать дверь. Алиса знай себе кивает:

– Да, да, в самом деле.

– Но как? – вопрошает Женя.

Сначала надо убедиться, что злой незнакомец действительно нагадил. А потом уже можно перелезть на соседский балкон, с каким-нибудь совочком и газетами, и выйти в парадное. Женя взял швабру, отправился на балкон и начал осторожно тукать в стекло соседнего окна. Там тоже был балкон, заставленный пустыми бутылками сортов, что не брались в пункте приема. А выбрасывать жалко. Может откроют где еще пункт приема для всего. Или для битого стекла – тогда этот сосед, Ледащев Егор, положит бутылки в мешок и будет бить их рашпилем, пока не превратятся почти что в самоцветы.

Ледащев проснулся и темный, с кругами под глазами, в трусах и белой майке вышел на балкон:

– Чего стучишь?

– Тут нам на пороге кажется нагадили, можешь выйти в парадное проверить?

– Трудовой день окончен, я не обязан. Надо было меня будить?

А в комнате, у Метищевых, Алиса вздохнула и губу закусила от раздражения. Какой же Ледащев непонятливый! Надо будет подарить ему книжку поэзии. Женя мягко убеждал:

– Но чтобы я мог убрать, я хочу сначала убедиться, что оно там действительно есть.

– Ну скажу я. И потом?

– Тогда я перелезу к тебе на балкон, выйду на парадное, приберу и войду в свою дверь.

– Ради бесплатного цирка сделаю, – Ледащев скрылся.

Алиса поспешила к глазку, Женя тоже. Вот Ледащев вышел на парадное, в то же время кто-то с топотом взбежал снизу на лестничную площадку, толкнул Ледащева на перила так, что те думкнули и загудели, а сам заскочил к нему в квартиру и щелкнул замком.

Ледащев покрутился, покрутился и задергал дверную ручку, свою:

– Открой, открой!

Молчание. Тогда он позвонил к Метищевым:

– Впусти, Жека!

– Мы не можем открыть дверь, пока вы не скажете, есть ли тому препятствие! – пояснила Алиса. Женя стоял рядом, прижав ухо к двери.

Со стороны комнаты долетел мужской смех. Метищевы – туда. Смех шел с балкона. Женя выглянул. На балконе у Ледащева стоял тот мужчина в кожанке, вытягивая вперед руки. Хихикал и сжимал-разжимал пальцы, такие белые в свете луны.

– Он уже тут! – крикнул Женя, сорвал с ноги тапок и бросил в незнакомца. Попал. Тот погрозил пальцем:

– Смелость города берет.

Повернулся и скрылся.


ГЛАВА XIV, ОСЕННЯЯ


1


В желтых ботинках пришла осень. Старый асфальт возле дома Союза писателей начало засыпать листьями. Каждую неделю Коля хаживал туда. И пил чай после собраний. Коля уже был в глянце. Любил зайти в книжный магазин, попросить продавщицу снять с полки том с его фантастическим романом, пролистать и улыбнуться:

– А ведь это я написал.

Шутки, недоверие, а что вы делаете сегодня после работы? А через пару недель Коля шел в другой книжный магазин. И там всё повторялось.

В Союзе писателей было по-старому. Подвал ломился от даров гостей из провинции. Стояли там большие корзины с яблоками, бочёнки меду, длинные бутыли с коричневым квасом, в котором плавал изюм. С потолка свисали колбасы.

Вечером избранные писатели – среди них и Коля – собирались в просторной комнате возле зала совещаний. Был там стол. Посылался гонец в подвал. И начиналось пиршество. Долгонько, за полночь, горел свет в комнате. Коля уходил обычно раньше. Если недавно устраивал очередное представление в книжном.

Ближе к осени Пык стал заводить с некоторыми тайные беседы. Но уловив внимание Коли, беседующие замолкали. И вот однажды Пык подсел с Коле с таким разговором:

– Ну что, принимаем тебя в наши ряды.

Коля приподнял брови. Пык сказал:

– Общество грибников при Союзе писателей. О нас мало кто знает.

– У нас особый устав, – это подошел Щербин, как всегда в свитере. Пык продолжил:

– Остальные члены Союза не знают, кто мы.

– Всякому грибнику полагается иметь при себе нож, – Щербин блеснул перед носом у Коли острым лезвием.

– Грибник знает лес как свои пять пальцев, – Пык растопырил свои, – Он тайно выходит утром, а возвращается в полдень с полным кузовом...

– Ибо знает заповедные места, – дополнил Щербин.

– Скоро наступит урочное время. Пожухнут травы, на пригорки высыпет десант поганок. В березняке поднимут головы сыроежки. Но это не гриб.

– Боровик – вот гриб! – Щербин всадил нож в стол.

– Как пойдет мухомор, попрет и стоящий, кондовый гриб, – сказал Пык.


2


Но посвящение в грибники было отложено. Коле должно было пройти обряд на местности. Грибы же, как на зло, не появлялись. Однажды Коля утром сказал Балагуровым:

– Сегодня вечером придут мои друзья.

А когда вечером он открывал ключом дверь, Яков Андреевич и Надежда Осиповна, заслышав возню с замком, побежали наперегонки, топая как мыши, и затворились в кладовке. Яков Андреевич шепотом возмутился:

– Понимаешь? Понимаешь?

Дружно хохоча, в квартиру вошли Коля, Бесподобный, Пык, Щербин и Чукин. Не разуваясь, отправились на кухню. Зазвенела посуда.

– А закусочка есть? – озаботился кто-то. Коля радушно отвечал.

Заседания общества грибников стали проходить на дому у Балагуровых. Гриб всё не шел. Пык вываливал на стол письма своих агентов из пригородных сел. Все писали, что в лесу нет даже поганок.

– Плохо! Плохо! Плохо! – стучал кулаком Пык.

Ежедневно покупалась стопка газет и тщательно вычитывалась насчет массовых отравлений. Однако грибов не было. Вскоре агенты прислали радостную весточку. Замечены бегуны. Они появлялись в лесу обычно перед грибной порой. Щербин, услышав о бегунах, стал облизываться и потирать руки. Чукин хлопнул Колю по плечу:

– Ну что, вот уже скоро!

Коля заулыбался.

3


В другой раз Балагуровы замешкались и писатели застали их в коридоре. Коля со смехом затопал ногами. Надежда Осиповна и Яков Андреевич бросились к кладовке, столкнулись боками и, отлетев каждый к противоположной стене, упали. Затем покарачкали прочь. Писатели хохотали. Щербин заметил:

– Что-то они у тебя меньше ростом стали.

И впрямь – Коля понял, что его дядя и тетя уменьшились по крайней мере вдвое. Писатели начали снимать верхнюю одежду и вешать ее в шкаф. Пык был в новом плаще бежевого цвета. Cкинув его с плеч, Пык предложил Чукину:

– Прибрось. Хороший плащ, купи себе такой.

Затем обратился к Щербину:

– Прикинь плащ. Я в магазине на Ревуцкого покупал. Там еще есть, но надо спешить.

Но у Щербина был свитер. Воодушевился не Щербин, а Коля:

– Поехали туда!

Когда они покинули квартиру, из кладовки вышли Балагуровы. Яков Андреевич посмотрел в раскрытый шкаф и сказал:

– Надя, тут висит много одежды, которая на меня велика. Давай ее кому-нибудь продадим.

– А кто купит?

– Ну отдадим давай.

Тем временем писатели ехали на троллейбусе. Чукин забрался на крышу и стоял там, держась за штанги. Его волосы топорщились от статического электричества. Пык высунул лицо в отодвинутую форточку и весело ловил ртом воздух. Щербин сидел смирно, а Бесподобный подтягивался на поручне, будто это был турник. А потом компостировал свой галстук. Коле было хорошо.

– Да, – вдруг сказал Бесподобный, прекращая своё занятие, – А ведь завтра идем по грибы.

Пык снаружи завопил, а внутри ноги его сами пустились в пляс на месте. Бесподобный спросил у Коли:

– Экипировка есть?

Коля кивнул. Он еще неделю назад приобрел большой, из жесткой хрустящей ткани плащ-дождевик, резиновые сапоги, внушительный раскладной нож, рюкзак и пачку полиэтиленовых кульков.

– Отлично. Завтра утром встречаемся на вокзале у электрички. Подробности сообщу в полночь телефоном.


4


Пригородная станция растянулась вдоль рельсов полоской мокрого асфальта. Ни тебе навеса, ни даже будки, где можно купить билет. Еловый лес сразу начинается за оградой. К ней же приделана табличка с названием станции – "Синеозерка". Озеро и в самом деле было некогда в лесу, и возле озера даже построили лагерь отдыха, но кривые, раздвоенные сосны так крепко обступили стоячую воду, что пляж покрылся слоем мха, а потом озеро превратилось в болото с черными сучьями и корягами, что крокодилами выпирали из зеленой ряски. Лагерь сгинул и разложился на скользкие брусья да сырые доски.

Электричка остановилась ненадолго. Писатели – пятеро – едва успели спрыгнуть на перрон, как поезд тронулся дальше. Рассвет только вынимал солнце из кармана, на полпути к свету. Верхушки сосен съедались туманом. Когда поезд отгремел, наступила тишина. Голоса слышались близко и сытно.

– Местность неизвестная, – сказал Чукин, – Держимся друг друга, идем цепью, в случае потери видимости соседа подаем сигнал свистком.

– Свисток прошибает туман, – пояснил Ноликову Пык. То-то Коля недоумевал, зачем ему выдали свисток. А спросить постеснялся.

По бетонной лесенке спустились с платформы и светлой тропой, покрытой коркой намокшей пыли, пошли в лес. Навстречу им по дороге двигался пожилой мужчина в штормовке и вязаной шапке. Он согнулся от заплечного рюкзака, а в обеих руках держал по кульку, полному разных грибов.

– Ну что, – обратился к нему Чукин, – Много тут грибов?

Мужчина остановился, поставил кульки и выпрямился.

– Да какие грибы? В этом лесу только и добра, что шишки.

– А что это у вас в кульках? – спросил Ноликов.

– Хотите мои грибы? – мужчина в шапке быстро достал складной нож и разложил его:

– Ну?

Писатели показали свои ножи, поболе его. Грибник сел на корточки, начертил по земле рыхлый круг и провел линию, разделив круг пополам:

– Ставлю всё, что в кульках, против ваших штанов.

– Идет, – ответил за всех Чукин.

– Царевич Дмитрий тоже в ножички играл, – заметил Пык.

– Есть и другое мнение, – почесал подбородок Щербин. Ему было холодно в одном свитере. Щербин усиленно сжимал челюсти. Они даже болели.

Чукин встал на своей половине и бросил нож в полукруг противника. Нож ударился рукояткой и упал. Грибник ступил на свою землю, Чукин сошел со своей. Нож грибника воткнулся по самую рукоять. Грибник отрезал от полукруга Чукина кусок и снова бросил. И снова отрезал. На третий раз промахнулся. У Чукина оставалось совсем немного земли. Только одна нога поместилась. Другую Чукин поджал и удерживал рукой. Кинул ножик. Тот не встрял. Грибник засмеялся и жестом показал Чукину посторониться. Чукин сказал:

– Может, лучше поиграем в испорченный телефон?

– Нет. Я бросаю.

Чукин отскочил. В несколько ходов грибник отыграл у Чукина всю землю.

– Игровой долг – святое. Уединимся для снятия штанов, – Бесподобный пригласил писателей за ряд молодых сосенок.

Вскоре, в трусах и резиновых сапогах, писатели стояли на перроне станции и ожидали поезд. Пык бубнил:

– На щите, не со щитом.

Щербин начал чихать. Чукин вяло разминался бегом на месте. Всем было холодно.

5


Все заболели, кроме Ноликова и Щербина. Походы в лес отпали. Но через два дня Щербин позвонил Ноликову и спросил без лишних слов:

– Вы всё еще хотите собирать грибы?

– Да.

– Я приглашаю вас на грибную охоту. На настоящую, не то позавчерашнее баловство. Будем только вы и я – согласны?

– Да, отлично.

– Завтра в четыре, на перроне.

– Не рано ли?

Но Щербин уже повесил трубку.

Станция Федоскино оказалась более цивилизованной, нежели Синеозерка. Вместо приподнятой платформы был плоский, вровень с землей перрон, огороженный деревянным забором, над коим нависали кусты сирени и барбариса. За ними виднелся одноэтажный вокзальчик с выдающейся вперед пристройкой. На самом перроне в подозрительной близости от рыжих, старых рельсов находились две лавочки. Каждая состояла из трех вбитых в землю круглых пеньков, на которых лежала доска. За всем этим зорко наблюдали свысока фонари на худосочных железных столбах.

– У меня тут дом, – сказал Щербин. Сквозь свитер у него просвечивала рубаха.

Но пошли к окраине, в лес. Когда ехали сюда, Коля видел в окно просторный сосновый лес, растущий на круглых горах. Вот сюда и пришли оба писателя. В буераках между холмами лежали поперек бревна, росли усыпанные ягодами кусты. Потом уж горбы стали пониже, и сосны тоже. Щербин и Ноликов шли, шаря впереди руками – отодвигая паутину. Жирные пауки-крестовики заранее убегали. Во мшистых, зеленых ложбинах краснели мухоморы, с пятнышками на шляпках. От них в голову шел неуловимый дурман.

Щербин наклонился, сорвал мухомор и протянул Коле:

– Съешь-ка.

– Как? Зачем? Он ядовитый!

Щербин спросил презрительно:

– Кто тебе сказал?

– Все знают.

– Ты ни одного человека не видел, кто бы ел мухоморы. Люди боятся красоты. Я тебе скажу, что я ем мухоморы, вот так, сырые, уже не один год. И как видишь, я до сих пор жив. Ешь.

– Я не умру? – Коля взял из рук Щербина гриб.

– Нет. Смотри на меня, – Щербин вытащил из мха второй мухомор и начал его кушать. Коля откусил от своего меньшую половину шляпки. Никакой, чуть сладковатый вкус. Доел остальное.

– Ну как? – спросил Щербин.

– Пока живой, – ответил Коля и сунул в рот остатки ножки.

– Теперь посидим.

В самом деле, Коле надо было сесть – вот здесь, прямо на мягкий такой мох, и смотреть вниз. Подкатила тошнота, а рот наполнился слюной. Коля сосредоточился на мхе и повторял:

– Вот же влип.

Внутри мха происходила насекомая жизнь. Громадные черные муравьи несли белые крупинки и совещались усами. Медленно полз слизняк. Почти на глазах поднимал липкую головку масленок. Гриб пошел!

– Здесь много маслят, – сказал Коля.

– Наверное, – отозвался Щербаков.

Поднялись и отправились дальше, где сосны росли вокруг вогнутых участков земли – будто в древние времена бросали сюда громадные стальные шары и они продавили грунт. Должно быть весной тут собирается вода. Эти округлые ложбины устилал мох и перегораживали упавшие, черные стволы деревьев, готовые треснуть в длинные щепы и рассыпаться трухой.

Щербаков бил по стволам палкой впереди себя – отпугивал змей – и рассказывал, что почва тут особо минеральная. Поэтому всё, что лежит под землей, выталкивается наружу. В одной выемке, прямо из хвои и кучерявого мха торчал под углом черный гроб. На четверть. Как тонувщий кверху носом корабль. После дождя гробы лезут из-под земли. Щербин подбежал к гробу, обхватил руками и стал тащить наверх.

– Помогай!

Совместными усилиями вытащили и положили тут же. Гроб был облеплен черной землей.

– Вон еще один! – Щербин указал рукой. Метрах в пятнадцати торчал другой гроб, побогаче – коричневый, полированный. Коля хотел подбежать туда, но Щербин его удержал:

– Зачем нам? Этого хватит.

Достал из рюкзака клеенку, расстелил. Открыли крышку, а там покойник в костюме, бледный мужчина, брюнет средних лет. Влажный. Сыро-то под землей, сыро. Взяли, переложили его на клеенку, завернули и понесли к деревне. Коля за ноги держал, Щербин за голову. Тяжелый!

На окраине Федоскина была изба Щербина. Туда занесли они мертвеца, на кухню. Щербин вынул из шкафа тазы, ножи и пилы:

– Сейчас подготовим и будем мариновать.

До вечера провозились. Нарезали покойника на части, зафуговали в банки, залили горячим маринадом, а остатки вынесли и закопали на огороде. У Щербина между картошкой был пустой пятачок – вот там и закопали.

– Ну, на зиму хватит! – сказал Щербин. Оба устали и решили возвращаться в Княжие Бары завтра, а заночевать тут. Допоздна играли в карты, потом Коля спал на старой нетопленной печи, а Щербаков что-то писал при свете полной луны.


6


Последующая неделя прошла в грибном угаре. Писатели выздоровели и каждый день ездили в лес. Еще в Княжих Барах, на перроне, глаза каждого литератора обращались долу и жадно выискивали грибы среди серой плоскости асфальта. В лесу двигались медленно, напряженно. Щербаков избегал компании – он вообще не появлялся с остальными. Вероятно, ездил в Федоскино, но Колю больше не звал. "Даст к зиме хоть одну баночку или нет?" – помышлял Коля.

К вечеру, запоздно, в потемках возвращались в столицу с кульками и рюкзаками, в паутине, с исцарапанными руками. Саму грибную охоту Ноликов вспоминал с трудом, отрывками. Пык к Чукину пристает с ножом к горлу:

– Скажи заповедное место!

Покраснел Чукин весь, челюсти до дрожи шейной сжал, а не говорит. А вот Пык, довольно срезая боровик, приговаривает:

– Где один, там и другой. Великая мудрость.

То один из писателей пропадает, откалывается от стада. Аукай, не аукай – он в бешеном раже кружит в моховой ложбине, срезая под корень лисички.

Один раз рискнули – сошли на незнакомой станции. "Дуровка", так она называлась, было написано. Сыро. Дубрава пахнет будто подсыхающая, маслом написанная картина. На перроне местный житель с корзиной грибов, продает. Небритый, усатый мужичок, чернявый, с проседью, на жука похож. Зовут Дима. Разговорились. Взяли его в проводники. Перед тем, как войти в лес, он предупредил:

– Если вот такой белый, – показал руками трехлитровую банку, – увидите – не берите.

Сочли за шутку. Бродили, приседали, тяжело уж было полные кульки нести. Тут Чукину повезло, кричит:

– Вот это да! Посмотрите!

И держит перед собой здоровенный гриб, таким убить можно.

– Царь-боровик, – говорит. Из кустов Дима вышел, уголки губ книзу, глаза дикие, побледнел:

– Это не царь-боровик. Это сын его.

Сын боровика? Вот так удивительная вещь! Дальше брели уже подавленные, что-то предчувствуя. И когда приближались к березняку, густо растущему на месте старого, давно пересохшего болотца, нечто стало быстро приближаться, с треском лома сучья и ветки.

Боровик высотой с половину человека! Под толстой шляпой, на серовато-бежевом теле, темнели проемы глаз и провал большого рта. Ближе всех к царю-боровику оказался проводник. Гриб зажевал его руку, передавливая кости. Дима закричал, задергался. Писатели обступили кругом, неуклюже пытались ранить боровика ножами. На грибе оставались глубокие порезы, однако он продолжал смыкать челюсти. Гриб мычал. Потащил проводника за собой в чащу. Жертва сучила ногами по листьям, смешанным с землей, отбивалась свободной рукой, падала на колени – и бессильно волочилась дальше. Грибники побежали следом, но скоро отстали.

Вернулись на станцию. Что делать? Из какого населенного пункта был Дима? Где заявить в милицию? Решили, что грибнику уже ничем не поможешь.

– А семья? – возразил Ноликов, – Надо их разыскать, сообщить!

– Как? – спросил Чукин, – Обойдем все окрестные деревни и будем в стучать в каждый дом, описывать бедного человека?

– Невозможно, – сказал Пык.

Дождались электричку и уехали.


7


А вечером Метищевы пошли к Метищевым. К родителям Жени. Алиса купила копченый сыр – Валентин, тесть, очень его любил. Старшие Метищевы жили в доме почти напротив, через улицу и сквер. Но и сюда при попутном ветре долетал запах лекарств. Валентин Петрович и Анна Викторовна редко выходили из дому. Днем они смотрели телевизор, а вечером слушали радио и играли в карты. Зная много игр, старшие Метищевы отдавали предпочтение свинье и пардон-мерси, хотя по приходу Евгения с Алисой могли перекинуться с ними и в подкидного дурака. Обычный они не любили – слишком просто.

Лишь раз в году Валентин Петрович покидал квартиру. Валентин Петрович был охотник. С началом охотничьего сезона он начинал бегать по квартире и припевать:

– Где там мой кабанчик? Меня там ждет кабанчик.

У Валентина Петровича на стене висело древнее ружье, передаваемое в роду уже несколько столетий. Оно не стреляло, но Валентин Петрович всё собирался его починить – при помощи сына. Валентин Петрович говорил:

– Надо вот всё-таки... Неужели не починим? При отце-то стреляло. Я стрелял, лично.

И рассказывал историю, как отец его, Петр Мафоныч, дал ему пострелять из того знаменитого ружья и как он, Валентин Петрович, ощутил убийственной силы отдачу.

– Кых! И вот так! Плечо сразу онемело, представляешь? А потом болеть стало, там синяк был вот такой.

Показывал пальцами, какой синяк. Сын кивал. Он слышал эту историю десятки раз, но всё равно не утрачивал свежесть восприятия.

Было у Валентина Петровича и другое ружье, более современное. С ним-то он и отправлялся на охоту. Всё было – и камуфляжные штаны да куртка, и ягдаш, и зеленая панама с заклепанными дырками, чтобы голова не парилась.

Открыла мать Жени – Федора Сергеевна, обеспокоенная.

– Что у вас случилось? – спросила Алиса.

– Да Валентин Петрович что-то с охоты не возвращается...

Зашли внутрь, стали ждать. На другой день старого Метищева нашли в лесу убитым. В груди его застрял нож раскладной. На рукоятке был барельеф – растянутая в прыжке белка.


8


Затейники, писатели. Придумали игру литературную, понятную только среди них, творцов и грибников. Каждый подвизался сочинить рассказ или даже повесть на грибную тему. Мысль игры пришла Коле – ему надобно было освободиться от назойливого впечатления, вызванного сном, где он провалился в яму, полную резиновых, коричневых грибов. Скользких и мягких.

– Пусть наше общее тайное дело станет явным... Но не менее тайным, – предложил он друзьям. Те согласились и принялись писать. Ноликов сочинил такое:


"

Вот так лесовая история!


(написана истинно народным языком)


Лес раскинулся во все стороны. Куды ни глянь – всюду шишка. Старик Пафнутий шел с внуком Степкой по лесу. Пафнутий – седой, с бородой! А на спине короб. Степка как завидит гриб, так счас его ножиком и в короб к деду кидает. А тот и рад! И вот устал. Присели на пенек. Скинул Пафнутий лапоть, зачал перематывать онучу. Гыт:

– Учись, Степка! Скоро будешь взрослым.

А над ними березки шатаются. Чу! Шум и лом! То не зверь в чаще продирается, то анархисты из коммуны. Поселились в лесовой чащобе анархисты числом девять человек, в землянках завели быт и прочее, по вечерам читали Бакунина и писали прокламации, чтоб в город посылать, а один раз пришли в Перетырино (рядом деревню значить) и там агитировали, но ничего не вышло. Не таков наш народ!

И вот анархисты тоже ходили по грибы. Но присмотрелся дед Пафнутий в чащобу-то и смекнул мекое. Мекое смекнул. То с ножиками по лесу не анархисты шли.

– Слободския!

Так выкрикнул дед Пафнутий и тем испужал Степку и сам испужалси. Так как. Слободския оне здоровущи, кулаками бревна забавы ради перебиват. А как тут не испружаси, коли посреди леса слободския! Зачал дед Пафнутий грибы-то из короба себе за пазуху совать, прятыть значит. Как налетят, спросют – ан нет! А на нет и суда нет, сказано.

Скоро на запах онучи вышло двое здоровых дяхонов. У одного дяхона была пила, другой топор держал. Дед Пафнутий спрашиват:

– На что тебе топор?

– А грибы рубить! – отвечат. И по дереву – хрясь! То пополам.

– Пошто? – дед смахнул слезу.

– Деда! Деда! – воскликнул маленький Степка и побежал. Совсем испужалси."


Не закончив, показал другим.

– Наконец! Новое слово! – торжественно сказал Чукин.

Лист бумаги обошел чуть ли не всех членов Союза писателей. Кивали головами, словно преклоняясь многократно. Даже Ябеда заметил:

– А ведь глубоко копнул. По теперешним временам. Толк будет.

– Да уже есть! – возразил Чукин.


9


С утра уже беспокойно поглядывали на серое небо – как бы дождичек не пошел. На кладбище должны были всех повезти в два – Валентина Петровича из больничного морга, а остальных заранее посадят в автобус у дома, на Баггавутовской.

Дождь остался в городе – на кладбище оказалось сухо. Темные деревья с последними, самыми мелкими, листочками на ветках. Дорожки и могилы засыпаны сухой листвой, уже лишенной красок. Бледно-голубые ограды, будто клетки без крыш, человеку чуть выше пояса. Слева бурым медведем угрожал холм.

Возвращались толпой к автобусу. Метищев Женя всё на ладонь свою смотрел – нет-нет, а развернет к себе. Там земля рыжеватая осталась. Прилипла, когда горсть в яму кидал.

На грунтовой дороге, возле дерева, измазанного бирюзовым от ограды, Женю догнал Захаров – в шляпе, в плотно застегнутом пальто. А Жене было тепло, он расхристался весь. Идти до выхода с кладбища было долгонько – хоронили на окраине, и теперь надо миновать все старые участки.

– Да, – кашлянул Захаров. Сделали с десяток шагов молча.

– Мне подумалось, – сказал Женя, – Вот есть царь, сильный царь, и он тоже умирает. А наследник слаб духом и телом. Как тогда быть? Выходит, есть изъян в монархическом строе? Не может всё время...

– Может! – резко ответил Захаров, – Для жизнеспособной монархии нам нужен вечный и идеальный император. Стальной.

– Таким может быть только робот.

– А вы что-нибудь слышали о компании "Электрикус Механикус Люкс"?


10


В выходной день, ближе к вечеру, когда Бурлюки – Матвей Иванович и Нюра – собирались поужинать, и Нюра возилась на кухне, в дверь позвонили. Бурлюк встал с кресла качался, сказал: "Я открою" и вышел в коридор. Посмотрел в дверной глазок. Смутно вспомнил:

– Вы фотограф? – и открыл.

– Здравствуйте, – сказал Дионисий Лазаревич, – Можно к вам войти?

– Да, заходите, – ответил Бурлюк. Липовицкий, с небольшой сумкой на боку, ступил в коридор.

– А вы зачем? – спросил Матвей Иванович. Он был в халате, тапочках на босу ногу, хмурился. Из кухни шипело и несло запахом жареных котлет. Еще пришла мысль:

– Как вы мой адрес узнали?

– Вы же сами мне его давали, когда просили напечатать фотографии.

– А, точно.

Липовицкий расстегнул на сумке молнию, и остановившись на этом, произнес:

– Знаете, я тогда сразу обратил внимание на пленку, которую вы принесли. Это была редкая немецкая пленка, я точно знаю, что ни у кого ее больше в городе не было, только у меня, а я продал ее своему хорошему знакомому, Валику Кипарисову. Знаете такого?

– Слышу от вас впервые? Это всё? Я занят.

Бурлюк сделал движение к двери – выпроводить.

– А вот на тебе! – крикнул Липовицкий, быстро достал из сумки "Зенит", вскинул его и клацнул. Бурлюк исчез.

Нюра ничего не слышала, а когда вышла из кухни, маэстро ушел и дверь прикрыл. В полночь он, в своем подвале, сидел за столом и держал в руке фотографию Бурлюка. Матвей Иванович как есть – в халате, не успевший ни удивиться, ни испугаться. Хмурый.

– Пленку я уже сжег, – сообщил Липовицкий фотокарточке. А Бурлюк застыл на изображении. Дионисий Лазаревич чувствовал напряжение его фигуры, глаз, бешеный ход попавших в ловушку мыслей, в никуда. Рядом на столе лежали ножницы. Маэстро взял их и отрезал фотографии ноги. Затем по пояс. Страшно смотрел Бурлюк. Третьим разом ножницы сомкнулись поперек его шеи.


ГЛАВА XV, ДЕСЯТИЛЕТИЯ СПУСТЯ


1


Весна не исключение. Каждое утро в восемь тридцать писатель Николай Ноликов садится в пишущую машину и работает. Пишущая машина занимает половину той комнаты, где раньше спали супруги Балагуровы. Теперь это кабинет.

Машина стоит на рудиментарных колесах – когда садишься на сиденье, скрипит и немного оседает. Вместо руля – костяные клавиши. Ноликов одевает перчатки без пальцев и с хрустом разминает суставы. Привычно загоняет в боковой ствол рулон бумаги, дергает рычаг. Заводится мотор.

Прямая проводная связь с издательством. Всё, что печатает Ноликов, сразу поступает за пятнадцать километров по прямой, к редактору, могильно-зелеными буквами на большой телевизионный экран. Это нужно для ободряющих звонков от редактора.

– Так держать!

– Дружище, это же гениально!

– Молодец!

Когда Ноликов печатает, за его спиной ходит, а часто стоит, вглядываясь, личный литературный тренер. Временами он ненавязчиво, даже нежно стучит пальчиком в круглое писательское плечо и сухо произносит:

– Вот в этом абзаце у вас проза функциональная, сходил-сделал, попробуйте оживить метафорой.

Николай давит педаль до упора и ускоренно набирает череду слов.

– Так лучше, – тихо говорит тренер.

В комнате треск, стук клавиш, машина плюется дымом, Николай просит тренера открыть окно. Впрочем, окно захлопывается из-за сквозняка – входят гости. Ноликов их не ждал. Недоволен. Это его знакомцы – Бесподобный, Пык. Что-то в них полиняло.

Переглядываясь и самим себе улыбаясь, мнутся. Ноликов не обращает внимание. Он заканчивает страницу. Уже скоро. Пятнадцать секунд. Хорошо, сделано. Останавливает машину, вылезает, стаскивает перчатки с рук.

Достают черную коробочку. Ноликов смотрит на них, как на детей, у которых есть общая тайна – сбежать в кино вместо школы или просить денег на мороженое. Дают ему коробочку.

Внутри – атомная писательская ручка. Шариковая.

– Ну, уважили, – Ноликов теплеет, не отводит от ручки глаз. Садится за стол у стены, достает лист бумаги, ставит на него ручку, острием. Как прикипела. Можно отпустить – так и останется. Ощущается сатанинская сила. Тонкий вибрирующий гул передается в руку. Николай пробует писать. Слово появляется на бумаге – ручка творит атомы материи, придавая листу новое свойство – буквы. Их не размазать, не стереть – они часть мира, они никогда не были чернилами в стержне. Николаю кажется, что если написать слово "ледокол", сейчас в комнату врежется с улицы носом настоящий корабль, переворачивая, сокрушая всё на пути. Вот так ручка. Всем ручкам ручка.

– Я давно такую хотел, – улыбается Николай.

И портрет его на стене тоже улыбается. Едва заметно. Большая фотография, вставленная в рамку, под стекло. Со снимка глядит юный Коля Ноликов. Когда Николая спрашивают, почему он не закажет современный портрет, отвечает:

– Это всё успеется.

Стук в окно. Пык, Бесподобный в оживлении. Ноликов открывает створки, в комнату лезет запыхавшийся молодой человек. Клетчатые штаны, кожаная куртка, кепка.

– Я молодой начинающий писатель! Прошу совета!

Ноликов трогает подбородок, глядит наверх.

– Сейчас, – говорит, – читатель устал от сухой фантастической прозы без эпитетов и прилагательных. С другой стороны, рассыпать по тексту описательные узоры нельзя, не в прошлом веке живем.

– Но что же делать? – развел руками Пык. А молодой начинающий молча внимал. Ноликов ответил:

– Вспомним писателей-интеллигентов. Вот он хочет показать закат. Что он делает? Он не расписывает цвета, игру теней и тому подобное. Он берет и пишет – "а закат!". С восклицательным знаком. Писатель-интеллигент сам удивляется закатом и заражает этим удивлением читателя. Писатель-интеллигент восклицает – а закат! А небо! А звезды! Емко и вместе с тем образно. Ну, понятно? – тут Ноликов улыбнулся.

Начинающий пораженно огляделся, затылок почесал, сдвинул свою кепку:

– Спасибо! Спасибо! – тряс Ноликову руку.

И полез назад в окно.

– Четвертый этаж! – крикнул Ноликов. Но писатель уже скрылся.

– Видели? – спросил Николай, – И вот так каждый день.

– Да, да, – согласился Пык, – бремя славы, так сказать. А что, буквально бремя славы, да, – и головой закивал.

Павел Бесподобный сделал лицо, будто его тошнило, шумно выдохнул, и выдавив из себя по слову:

– Всё за книгу.

– Вы о чем? – не понял Ноликов.

– Беседы о писательском мастерстве. Пора.

– Да, – Николай умолк, – Я подумаю.

Быстро вышел в коридор, где на ящичке, прибитом к стене, стоял черный древний телефон. Снял трубку и по-старинке спросил:

– Барышня? Мне четыре, два, пять. Антон Егорович? Тут мне мысль одна пришла. Да, вам пригодится. Запишите. Готовы? Написание романа подобно приготовлению мяса – его можно недоварить, тогда мы говорим – роман сырой, а можно переварить, и он будет расползаться на куски, будет вялым – оформите это как-то. Да, спасибо.

Повесил трубку.

– Твой биограф? – спросил Пык. Николай вздохнул:

– Да, надо думать заранее. А то напишут потом черт-е-что. Вот мне Егор Антонович фотографии выбрал, мои старые фотографии, чтобы я к ним придумал подписи. Друзья, смотрите.

Он достал картонную, с веревочками папку и раскрыл ее. За каждую фотографию скрепкой держалась бумажка с надписью. Пык глядел на перебираемые Ноликовым фотографии и читал вслух:

– Писатель в лодке. Николай Евгениевич читает книгу. Ноликов с женой!

Удивился:

– Какая жена?

– А видишь, тело есть, а лицо пустое. Нужное лицо мы потом вклеим.

– А тело где взяли?

– Сфотографировали меня с какой-то барышней, это в городском парке возле кафешантана.

– Я вот хотел спросить, – сказал Бесподобный, – касательно аналогии с мясом. Известно, что ты вегетарианец. Почему вдруг мясо?

– Я помню его вкус, – отвечал Николай.

Телефон опять, почти как трамвай. Николай снял трубку. Слышно было даже в комнате:

– Евгеньич?

– Что?

– "Острослов" сегодня читал?

– Нет.

– Почитай. Там опять за "Угарный газ" взялись.

– Хорошо, спасибо, – сказал сухо Ноликов и повесил трубку. Обратился к Пыку:

– Выручи, будь другом, сбегай-ка в газетный киоск, купи там свежий "Острослов"...

– Да у меня с собой, – ответил Пык, вынимая сложенную газету из-за ворота рубахи.

– Что же так? – Ноликов удивился.

– Да мы боялись... Огорчать...

Заголовок: "УГАРНЫЙ ГАЗ ПЛАГИАТА". Первая полоса. Ноликов сжал губы, нахмурился. Пробежал глазами по строчкам. Теперь уже с точностью можно утверждать. Наш специальный корреспондент побывал в больнице. Куда попала мать настоящего создателя "Угарного газа", романа, с которого началось восхождение Николая Ноликова на литературный Олимп. Без преувеличения можно сказать, что именно этому роману Ноликов обязан своей теперешней славой. И положением.

– Фуфло, – Ноликов положил газету на пол и ожесточенно вытер о нее тапки. Бумага с наждачным шорохом порвалась.

– Будем в суд подавать за клевету? – спросил Бесподобный.

– Где гриб, ищи грибницу.

– Фокин?

– Фокин меня обвиняет, что я его литературное наследие украл. Афоризмы, стишки всякие. Тут другое. Кто-то под меня копает.

– Может тоже Фокин? Зря ты его из Союза выпер.

– Он проводку нам всю уничтожил, как его там держать было? И потом, если бы он хоть одну книгу написал. А может и Фокин. Надо с ним встретиться. Где он сейчас злобу свою таит? Я боюсь, как бы не повредило это нашей борьбе.

Бесподобный подошел к окну, поглядел. У подъезда остановился бибика цвета сливы, перетертой с сахаром. Мотор не глушила, дверцы не открывала. Ноликов в это время задумался:

– Может позвонить Юре?

Юрой он называл своего аблаката, поверенного Юрия Мышанского, который был скрягой и за себя, и за нанимателей. Брался за любое дело. Поручат ли ему похороны – закажет картонную домовину на фабрике театрального реквизита. Или купит гроб такой маленький, что кажется – покойник глаза откроет да пожалуется – тесно, братцы!

– Фокин сейчас на окраине города, возле свалки, – сообщил Пык, – Построил себе из досок пирамиду и сидит в ней.

– Оттуда он много не наруководит. Но если к нему придут журналисты, может изойти гноем, – ответил Николай.

– Там бибика какая-то подъехала, – сказал Бесподобный.

– Какая именно?

– Бибика а-па.

Пык вставил свои пять копеек:

– К Фокину идти – это еще надо подумать. Ходят слухи, к нему брат-каратист недавно вернулся, осваивал где-то на Востоке новую технику. Руки чешутся опробовать.

– Мне это не нравится, – Бесподобный озабоченно, сделав ладонь козырьком над глазами, смотрел через стекло во двор. Ноликов побелел:

– Понял. Я сейчас наверх, к соседу, а ты за мной прикрой. Я в окно увижу, когда они свалят.

Как был, в шлепанцах, выскочил в парадное и побежал на этаж выше, там позвонил соседу Фродкину – рябому старику, глухому на одно ухо – и, когда тот отворил, ступил внутрь со словами:

– Можно я от вас позвоню?

Тому ничего не оставалось, как пропустить и закрыть дверь.

Из бибики шустро вышли трое блондинов в неприятно белых спортивных костюмах. Скрылись за навесом крыльца. Затопали по ступеням лестницы. Электрический звонок. Открыл Пык. Трое контролеров прямо с парадного сообщили:

– Царь добр и справедлив!

Пык посторонился. Они вошли.

– Кто из вас Николай Ноликов?

– Его нет, – ответил Бесподобный.

– Когда вернется? – как из олова литые контролеры были одинаковы с лица, а говорили едва разжимая губы, и догадаться, кто именно словом молвил, было трудно.

– Мы не знаем, – сказал Пык, – Его срочно вызвали в типографию. Смотреть гранки.

– А вы кто?

– Мы его друзья. А что вам нужно от Николая?

– Царь пожелал разобраться с обвинением Николая Ноликова в плагиате. Мошенник не может стоять во главе Союза писателей!

– Но ведь еще ничего не доказано, – возразил Бесподобный.

– Верно! Царь добр и справедлив, поэтому желает поговорить с Николаем Ноликовым. Мы должны доставить его к царю. Скажите, где находится типографию, о которой вы говорили?

– Челябинская, восемь, – ответил Пык. По этому адресу в самом деле была типография.

Контролеры одновременно развернулись и стали выходить. В дверном проеме возникла давка, контролеры отступали и снова двигались вперед, пока Бесподобный не пособил им выйти, задержав сначала двоих, а потом одного.

Чуть раньше и этажом выше. Фродкин проводил Николая в кухню. На старой стиральной машине стоял телефон. Весь подоконник был занят горшками с сочно-зеленым растением, у которого большие, вытянутые листья выглядели так, будто огромную кожаную каплю с жилками взяли и прихлопнули с обеих сторон руками. На столе были расстелены газеты, а них лежали измельченные эти же листья. Коля поначалу принял их за особого сорта хрен, но Фродкин объяснил:

– Табак вот выращиваю.

Николай кивнул:

– Интересно!

Снял трубку, стал диск накручивать. Хотя в ухо пошли гудки неправильно набранного номера, Ноликов сильнее только прижал трубку к уху, сделал лицо серьезным и, подождав, сказал:

– Алло? Позовите, пожалуйста, Михаила Андреевича. Да. Жду.

Чтобы занять себя, Фродкин взял с табуретки за плитой лейку и стал поливать цветы. Поправлял в горшках палочки, к которым были привязаны растения. Вдруг он воскликнул:

– Черт побери! Посмотрите!

– Что? – Ноликов оторвался от трубки и прикрыл ее ладонью. Фродкин предъявил ему грязный, с проступающей из-под земли желтизной, ярлычок:

– Это же берестяная грамота! Надо срочно ее отнести в Академию наук. Вы случайно не знаете ее адрес?

– Не знаю.

– Тогда мне нужен телефон, чтобы позвонить в справочную!

– Пожалуйста.

Николай отошел от аппарата. Фродкин тоже накрутил номер и Ноликов услышал отрывочные гудки. Несмотря на них, старик произнес:

– Девушка здравствуйте! Дайте мне пожалуйста телефон Академии наук! Так. Записываю.

И бойко почёркал карандашом на бумажке. Ноликов подошел к окну, выглянул.

– Как там Яков Андреевич и Надежда Осиповна? – спросил Фродкин.

– На даче, как обычно, – безучастным голосом ответил Николай.

– Давно их что-то не видно. То хоть на лестнице встречал.

– Запасаются.

– А вы их племянник, да? – Фродкин уже лет десять задавал этот вопрос.

– Да, их племянник. Живу тут, пока со своей квартирой не определился.

Балагуровы были похоронены у себя дома. Когда они совсем уменьшились и стали как дюймовочки, то жили в темноте, в одном из отделений кухонного шкафа, дабы не попадаться на глаза гостям Ноликова. А развелись тараканы. Ноликов, чтобы спасти рукописи и книги, насытил квартиру разными ядами – и порошки сыпал, и карандашами мазал, и аэрозоли распрыскивал. Балагуровы не выдержали – и однажды Николай обнаружил их мертвыми. Они на спинах лежали рядышком, в коробочке. Ноликов завернул их в полиэтиленовый пакет и сунул под паркетную доску в гостиной – доску ту можно было вынимать руками. Николай потом для прочности посадил ее на клей.

Из парадного вышли контролеры. Николай повернулся:

– Спасибо, я уже наверное пойду.

– Идите-идите, у вас там наверное чайник на плите! – забеспокоился Фродкин.

– Да, и кастрюля с супом! – Ноликов тоже испугался. Рассыпаясь в коридоре в спасибах и улыбаясь пожалуйстам, он покинул квартиру соседа.


2


Вернулся к себе.

– Времени мало.

– Ты куда? – спросил Бесподобный.

– К нашим.

– Думаешь, это связано?

– Не знаю. Но сначала посещу Фокина. Так, надо собираться.

Ноликов отправился в другую комнату, достал из-под кровати небольшой чемодан и отнес его в коридор. В чемодане всё уже сложено. Затем он стал одеваться – брюки, рубашка с закаченными рукавами, вязаный жилет.

– Нам не надо беспокоиться, как думаешь? – сказал Пык, – А то пойдет цепная реакция.

– Не пойдет. На мне сейчас цепь разрывается. Так, я готов. Материалы для "Моховика" на июнь пришлю с человеком. Пока беру их с собой. Ждите. До связи!

И через минуту сбегал вниз по лестнице.

На дворе солнце уже палило, раскочегаривалось после холодов. Ноликов прикрыл глаза. Хорошо, что весна! Так всё замечательно продумано, что темнеющая громада Главмаша не покрывает город своей тенью – тень ложится в другую сторону. Горожанин, радуйся солнцу.


3


Славься Главмаш! Славься Главмаш!

С утра до вечера он гудит, как большое сердце. Дает работу жителям и гостям Княжих Бар. Раскинулся на северной части города, перегородил реку. Раньше река текла бесполезно, ныне она служит делу охлаждения. И княжебаре довольны, ибо из Главмаша река вытекает теплая, как парное молоко. Купается и старик и ребенок! Когда вокруг снег, на пляже всегда отдыхают люди. Спасибо Главмашу!

Один народ, один завод, один царь. Главмаш производит всё необходимое – от одежды до продуктов питания. Поработай, папа, на Главмаше – получай мальчик свой велосипед!

Чьи то трубы дымят? Главмаш печет хлеб, выплавляет гневмат. Гневмат – один вместо всего. Не надо нам пластмассы, металлы и резины. Есть у нас гневмат.

Славься Главмаш! Славься Главмаш!

Самые прочные стулья делаются из гневмата. Гневматическое оружие обратим против врагов. Гневмат любых цветов. Может быть жестким и мягким. Давай сырье!

Главмаш неуклоним в своей постоянной заботе о здоровье граждан. Каждое утро кровесборные машины "Рассвет 44" – новая модель – приезжают прямо к парадным домов, чтобы жители перед работой могли сдать анализы и убедиться в своем железном здоровье. Пусть каждый гражданин помнит, что от его здоровья зависит благополучие окружающих.

Главмаш создан учеными фирмы "Электрикус Механикус Люкс". Это труд тысяч высокообразованных людей. Много часов положили ученые на благо, чтобы всё работало как надо. Как часовой механизм. Поезда и вагонетки, рельсы и беговые дорожки. Беги, рабочий! От скорости зависит производительность. Больше гневмата. Больше зарплата. Прямая зависимость. Накорми себя и детей.

С каждым годом Главмаш становится всё больше. Больше цехов, больше умных машин, и рабочих мест тоже больше. Новые трубы смотрят в небо и создают рукотворные тучи.

Славься Главмаш! Славься Главмаш!

Под могучим Главмашем скромно примостился дворец царя.


4


Ноликов воочию видел царя дважды. Один раз – после того, как Николая выбрали председателем Союза писателей. Позвонили вечером и назначили время. Завтра, на пятнадцать минут, во дворец.

Когда царь вступил на трон, возник вопрос о дворце. На волне всеобщего ликования исцелились все разом пациенты шестой больницы, что притулилась на самой окраине, в стороне от городского шума. Огромная, обнесенная прочной стеной земля, на которой нашлось место высоким темным елям, душевным кленам, щедро раскинувшим ветки пихтам, беседкам в концах аллей, яблоневому саду, старорежимным корпусам с колоннами, трехметровыми потолками и массивными дверьми. Газеты протрубили о чудесном выздоровлении. Врачи и медсестры решили, что их профессия не нужна более и уволились. Теперь в стране есть царь и дела пойдут на лад во всех областях. Опустевшую больницу занял царь – чтобы не разваливалась. Нужен присмотр.

Годом позже вплотную к больнице стали возводить стены и здания Главмаша. Ноликов побывал во дворце, когда строительство возле больницы давно кончилось. Ветер дул и отбивался громадами завода. Из-за деревьев выглядывали его кирпичные стены и черные трубы всех сортов. Тонкие, широкие с коробочками сверху, обложенные плиткой полосатые и толстые – что оттуда можно было стрелять человеком, как из пушки – чистые и закопченные. А дальше взмывало коробище одного из главных корпусов, на пятьдесят этажей с кепкой – покрытых непрозрачными мутными стеклами цехов, решетками промышленных вентиляторов, техническими лестницами и балкончиками, открытыми форточками туалетов и серебристыми прямоугольными трубами, нисходящими из этажа в этаж, из окна в окно, из корпуса в землю. Оттуда шел постоянный шум, лязг, электрическая трескотня, короткие и долгие жужжания.

Яблоки в саду наливались спелостью и ядом, покрывались копотью – ее можно было скрести пальцем. Ёлки рыжели в считанные дни, бессильно сыпля под собой иголками. И стояли голые, враскоряку. По аллеям прохаживались люди в белом – но то были не врачи, а контролеры, царёва надежная армия.

Ноликова проводили в особый дом приемов, оставили одного в кабинете с показной библиотекой, портретом персоны на стене и зелеными обоями.

Скоро царь вошел в комнату. Судя по скрипу половиц, был он тяжел, хотя создавал впечатление человека стройного, подтянутого. Пожилой, с лысым лбом, волосы и усы белые, глаза голубые и добрые. Одет в мундир с перевязью в звездах, и с лампасами. Протянул Николаю для пожатия руку – теплую, но гладкую, как поручни на руле велосипеда.

Царь предложил сесть, указал на кресло у стола, сам расположился напротив, в кресле более широком и высоком.

Говорили обо всём. Начали с погоды за окном. Потом о литературе – что сейчас пишут много и хорошо. Растет культура.

– Только про роботов мало пишете, – со светлой, однако немного грустной улыбкой сказал царь, – А ведь робот может украсить любую книгу и фильм.

И перешел на государство. Заметил, что слово это производное от "государь". Ноликов его заверил, что никто в этом не сомневается. Затем царь указал на стол и сообщил:

– Стол.

– Хороший стол, – согласился Николай, – Наверное дубовый?

– Отменный дубовый стол. Из баварского дуба, – довольно улыбнулся царь.

Второй раз Ноликов видел особу случайно, на базаре, когда та, в окружении глазеющей толпы, покупала в киоске хлеб. Подняв над головой баранку, царь произнес:

– Что за дивный бублик! Наверное, его выпекает хлебзавод номер четыре?

– Да, номер четыре, – ответила его тетенька-продавщица из окошка.

– Распоряжусь их наградить, – и добродушно погладил сначала один ус, потом другой. Царь был прост, ходил в народ. Питал особое внимание к парикмахерским. Явится вдруг, с генералами, и проверяет – вымыты ли машинки, чисты ли салфетки. Ходила легенда, как понюхав одеколон, государь отверг его в сторону и, вынув из кармана изящный флакон, сказал:

– Впредь используйте мой.

И после каждую неделю присылал по бутыли.

Видели, как царь выезжал со дворца. И через пять минут опять выезжал. Его замечали одновременно в разных местах. Как в достославное древнее время, устраивал пиры – звал несколько сот нищих и босяков. Для них накрывали длинные столы всякими яствами, играл оркестр. Выходил царь, садился во главе одного из столов и время от времени произносил тосты. Ну что, братцы? Для радио и телевидения записывали, как особа брала за плечо нищего – тот отрывался от поедания куриного окорока.

– Ну что, сыты? – спрашивал царь.

– Сыты, батюшка, – отвечал калика перехожий.

– Значит, я доволен!


5


Уже солнце садилось, нависло над городом, прячась за белым, с бурой подпалиной, облаком. Оттого все потускнело. У солнца была сегодня забота – додавить, дожать грязные островки снега. В марте не получилось, остался вот апрель. Ведь некрасиво будет, когда яблоня зацветет, фиалки попрут, и этот грязный снег. А сейчас время крокусов. Они рождаются в лесу, но умирают в вазочках с водой.

Ну и крута улица Чайская! Узкая, с горбатым асфальтом Чайская, по обочинам пересохшие ручьи, нанесли песка. Улица взбирается на склон горы. Холм велик, древний. Справа бетонная, без конца и края стена четвертого хлебзавода. Прервана лишь проходной – ворота, широкое крыльцо, три двери, но открыта одна. Окно торгового ларька. Возле крыльца стоят щиты с фотографиями базы отдыха, предназначенной для рабочих завода. Запечатлены деревянные домики на сваях. Лодочная пристань, люди в спортивных костюмах, с удочками. Пляжный гриб-навес на узкой полосе песка. Речка тихая, ни волны, будто остановилось время.

А по левую сторону улицы, после пустырей и пары-другой облицованных белой плиткой домов, тянутся милицейские здания и хозяйства, тоже за оградой, только она не равномерная, а будто скачет. Вот за ней дом почти квадратный, невелик и невысок, за окнами уже свет кое-где включен. Там милиционеры учатся. В глубине двора – другое сооружение, одна стена вообще глухая, а на обращенной к улице – окна с решетками. Выше по Чайской – милицейские гаражи. И опять стена тянется, не видно, что за ней. Только на самом верху холма, где улица переламывается – ей бы прямо идти, да заканчивается – там гостеприимно открыло двери отделение милиции.

За забором конюшня есть, для конной милиции. Нет-нет, да и всхрапнет лошадь. Щебечут на деревьях птицы – это там же. Сама Чайская голая, ни деревца. А птицы помнят. Лет шестьдесят тому, когда ни завода, ни милицейского городка не было, склон укрывала ореховая роща. Наверху холма была слобода, окраина города – частные домики, сады. А вместо улицы Чайской был спуск, грунтовка. Зимой тут дети катались на санках. Ох и долго съезжать! Но покуда наверх опять залезешь – дух вон. Осенью же собирали орехи.

От былого остались птицы, само же место выглядело мрачным в любое время года, зимой особенно. Исключительно черно-белое. Хорошо, что холода уже кончилась.

Пока Витя Сапожников добрался до отделения наверху, запарился. Ноги будто тяжелые, гудят, отваливаются. Дверь с мощной, скрипучей пружиной отворилась, вышел дюжий милиционер, оглядел Витю, стоящего на крыльце против таблички с названием учреждения. С виду Сапожникову можно дать двадцать пять. Одет в бежевый плащ с поясом, вязаную шапку. Милиционер вернулся.

А Витя отдышался и толкнул дверь. Внутри был коридорчик. Окно из толстых, непрошибаемых стеклянных квадратов. Напротив него – закуток, будка с окошком. В ней дежурный. Дальше по коридору столик с газетами. Витя спросил у дежурного:

– А через вас пройти в жилым домам нельзя?

Дежурный, молодой, чернобровый и румяный, ответил довольно приветливо:

– Нет, надо низом обойти. Через архив.

– А, понятно.

Витя подошел к столику, заметил:

– Это вам бесплатно приносят?

Поднял, показал свежую газету.

– Да, есть такое, – сказал дежурный.

– Я возьму, хорошо?

– Берите.

Витя свернул "Вечерние огни" в трубочку и оставил помещение. Спустился он намного быстрее, чем поднимался. Справа был заезд в милицейский городок. Двухэтажное здание, крытое кремового цвета плиткой. Указатель – "Архивы". За зданием, через пустое поле, несколько восьмиэтажек. Пока Витя соображал, куда идти, к нему вышел милиционер:

– Вам чего?

– Мне в архив.

– Вход со двора.

– Ага. Спасибо.

Обогнул здание, в нем оказалась арка, а внутри ее, в стене – дверь. Туда. Длинная комната, освещена тускло и желтовато. В стеклянной будке старик в больших очках, перед ним машинка с ручкой, из машинки выходит бумага. Перед окошком будки – посетитель, подросток.

Сапожников дождался своей очереди. Запросил материалы почти двадцатилетней давности, о том, как в голодное время во всех бедах обвинили двух женщин, бабушку и ее внучку-студентку, сказали, что они ведьмы и сожгли на мусорнике, заперев в старом шкафу и облив его бензином.


6


Задворками, стараясь не показываться на людных улицах, к вечеру Николай добрался до городской свалки. Тут холм переходит в равнину. А холм будто слизан громадным языком. И там, где прошелся язык, стало ровно, глинисто-песчано, но изрыто бульдозерными гусеницами. Отсюда бы разбежаться и взлететь, вперед, к сине-зеленому лесу, что под обрывом крутым, метров в ста после хламовых куч внизу.

Весь склон, почти отвесный, завален застрявшими бетонными блоками, арматурой, ржавыми остовами машин. На гребне холма – валы мусора, издали похожие на закипевшие оплавленные самоцветы. Алмазно сверкают россыпи битого стекла. Старая плита открыла рот. Раньше она пекла пироги. Доски и шифер. Разломанный шкаф стенной, убит ногами, обутыми в кирзовые сапоги. Сапог в цементе, одинок, без ноги. Ждет дождевой воды – ему хочется пить.

Ноликов осмотрелся. Возле одной из грунтовых дорог, идущих к свалке, приютился домик. Снаружи его покрывали доски, взятые тут же, да и на крышу нашлись черные, битумом пропитанные листы. Вдоль стены были выставлены ванны, бачки трубами вверх, древняя швейная машинка и прочее барахло. Тут обитал сторож. Денно и ношно перерывал он отбросы в надежде найти перлы. И это случалось.

Николай подошел к домику, костяшками двух пальцев постучал в дверь.

– Что вам? – из-за хибары появился сторож, пожилой, прищуренный, краснолицый, в вязаной шапочке, которая оттопыривала верхушки ушей. Нос утюгом нависал надо ртом, на нижней губе темнела родинка. Всё лицо его перерубали глубокие складки-морщины.

– Я ищу Алексея Фокина, знаете, где он может быть? – сказал Ноликов.

Сторож поправил свой стёганый ватник, вздохнул и тронул рукой одну из ванн:

– Сейчас многие строятся. А тут на свалке добро всякое попадается, надо только приложить усилие, найти. Вот и трудимся. Денег-то мало плотят.

– Вы Фокина не знаете?

– Не хотите купить ванну?

Ноликов понял, что сторож ведет с ним жестокую игру. Сдерживая раздражение, Николай спросил:

– Сколько вы за нее хотите?

– За нее? Вы сначала все посмотрите. Чтобы потом не было. У меня товар назад не принимается.

И начал, кряхтя и протяжно охая, поворачивать каждую ванну вогнутой стороной к стене.

– Зачем вы это делаете? – удивился Ноликов.

– Ванны – как арбузы. Их простукивать надо.

По одной:

– Это же настоящий чугун! – и заиграло лицо весельем.

– Я беру вот эту! – Николай указал пальцем на чугунную, – Назовите цену.

– Пятнадцать.

– Ого!

– Но ведь и чугун – это не сталь, и не акрил. Этой ванне сносу нет. Она привезена на свалку из барского дома. Был дом, там какое-то учреждение потом, и оставалась эта ванна. Ею никто лет сто не пользовался – непользованная.

– Откуда вы знаете историю ванны? Ладно, вот вам деньги.

Сторож принял сложенные пополам бумажки, развернул, проверил. Ноликов указал пальцем:

– Теперь говорите.

– Что говорить?

– Где Фокин?

– А я откуда знаю, где Фокин? Я вообще такого не знаю. Забирайте своё барахло!

– Себе его оставь.


7


Небо пятнышками истыкали звезды. В синюшном свете луны всё видно, как на ладони. Курганы мусора и уродливые, непонятные темные силуэты. Властный стук в дверь. Сторож уже заперся на засов. Внутри домика горит керосиновая лампа, сторож читает вслух прошлогоднюю газету. Отложил, встревоженно подошел к двери.

– Кто? Кто?

– Открой! – глухой приказ.

– Чего вам надо?

Последовал такой удар, что в петлях затрещали болты, и косяк, кажется, треснул. Сторож засуетился:

– Сейчас!

Отворил дверь. На пороге стояла фигура в черном плаще из клеенки. Большой капюшон скрывал лицо.

– Грибник! – крикнул сторож. Из-под капюшона донеслось:

– А ты знаешь, какие у нас острые ножи?

Сторож знал. Живя рядом с лесом, и кое-что сам видел. Однажды, в грозовую ночь, он спустился в лес за ягодами. На поляне, под сотрясающие вселенную разрывы грома, в сполохах молний он узрел – стоял лесник, поднявший ревущую бензопилу. А грибники, в своих мрачных плащах, чумным хороводом фанатиков ходили вокруг и сверкали ножичками.

И сейчас у сторожа неприятная тяжесть под коленями. Чего ждать от грибника? А тот спросил:

– Мне нужен Алексей Фокин. Где он?

– Да я не знаю Фокина! – отчаялся сторож.

– Спасите! Спасите! – тихий голос. Откуда? Из-под земли! И в доску три стука, один другого слабее. Посередине комнаты был квадратный деревянный люк с замком, вдетым в кольца. На люке стоял ножкой табурет.

– У тебя там кто-то сидит? – понял грибник.

– Там опасный человек! – сторож округлил глаза и поднял палец.

– Отвори! Я хочу посмотреть.

Пришлось сторожу исполнить. Долго ли, коротко ли, и вот из погреба явился человек, землистый лицом, заросший волосами до пояса, и нельзя было разобрать, где борода у него, а где кудри. И одет он был в несуразные, малые на него коричневые штаны в прорехах, почти до колен, и в такой же пиджачишко короткий, но веревкой подпоясанный. От тусклого света лампы рукою прикрылся, всплакнул:

– Где моя сума и палка?

– Выбросил давно! – ответил сторож.

– Куда?! – убогий бросился к сторожу и стал душить.

Лет десять тому назад из дремучих лесов вышел Власий, прозванный Горемыслом за постоянные заботы свои о людском горе. Желая во всем уподобляться иконописным старцам, руки он держал вот так – полусогнутыми в локтях. Поначалу Горемысл в древесном дупле спасался, пищей ему служили желуди да грибы, а питием березовый сок. Пребывая в думе о человеческом грехе и взалкав победить его, решил Горемысл построить в лесу церковку или ещё что. Однако, на это деньги надобны. Вот и отправился он за милостыней, но прежде выстрогал себе посох из доброй лещины, крепкий – от врага лютого можно отбиться. Да с тайной – рукоятка была полой, круглой.

И ходил, странничал Горемысл по городам и деревням, копейка к копейке складывал, золотую пыль покупал, в посох свой засыпал, прятал – на доброе дело! В разные передряги попадал, но палки из рук не выпускал. Идет как-то ночью к городу Каледино, там мост через речку. Останавливают Горемысла трое со шкворнями.

– Давай нам, – говорят, – моченые яблоки!

Горемысл выдрою в речку прыгнул и поплыл – так и не попал в Каледино, отнесло течением к озеру Синему, на окруженный камышом Боярский остров. На том острове жили девы с картонными крыльями. Ходили они по земле, протянув руки, и пели грустно. А царица у них была Пелагея. Стояла на острове каменная башня с телескопом. Поднялся туда Горемысл и выглядел среди лесов и полей большую сверкающую гору. Загорелось сердце у Горемысла. Если б хоть малую горсть драгоценностей с той горы взять, да к золотой пыли прибавить...

Как ни просили его девы оставаться дальше их наставлять, ушел странник. На прощание ему сказали:

– Поистине ты Горемысл!

Ибо заметили, что глазами он всё время смотрит вверх. Так имя его второй смысл приобрело. Пробирался через лес три дня и столько же ночей. Наутро вышел к волшебной горе. Как понял, что не смарагды да рубины, а бутылки битые, так загоревал. Но – делать нечего. Вскарабкался наверх. Видит – обставленный ваннами домик. Пошел к нему. Постучал:

– Дайте копеечку или убейте!

Но сторож вместо этого впустил Горемысла к себе, усадил за стол, потчевал чаем с гречневым пряником. Горемысл стал отходить душой – хоть и путешествовал зазря, а всё же люди тут хорошие. Нашел сокровища души человеческой. А сторож заподозрил в старце подпольного миллионера. Писали же, что в Княжих Барах один нищий вдруг открыл свою пирожковую и женился на красивой студентке. И всем его в пример ставили – какой человек бережливый. Даже в школы его приглашали, чтобы поделился опытом. "Уроки скромности" – так это называли. Приходит на первый урок этот бывший нищий, гладкий, бритый, в костюме с бабочкой, чертит на доске ровную линию и говорит:

– Это моя жизнь.

Вот так – ни чаяний, ни метаний, знай сиди и проси. Лишнего не трать! Захочется тебе, к примеру, моченого яблока – слюну проглоти и мысли переведи на несъедобное. На песок или кленовый пень.

– Были дни, что и троллейбусные талоны ел, – признавался молодожен, – А теперь смотрите!

И распахивал пиджак, а там на полах колбаски ниточками привязаны, да с ярлычками. Вот сторож и в Горемысле такого же богатея удумал. Предложил заночевать. А когда странник очи смежил и захрапел, сторож заточил его в подполье. И наутро Горемысл услыхал сверху:

– Пока деньги не отдашь, не выпущу!

Странник хватился посоха – нет его. Но и признаваться не хотел. Котомка тоже наверху осталась. Значит, придется бедовать. Сторож в то время пребывал под влиянием Марксового "Капитала" – нашел все четыре тома на свалке и перечитывал. Пришла в голову мысль о закономерности – чем боле миллионщик в подполе сидит, тем боле его капиталы оборачиваются. Миллионщик богатеет и расстаться с капиталом ему становится всё труднее. Поэтому сторож изобрел способ удерживать пленника в одном промежутке времени, читая ему одну и ту же газету каждый день. Горемысл молил:

– Перестань, слышал я уже, наизусть повторить могу!

– Как же слышал? – удивлялся сторож, – Ведь это сегодняшний номер. Правильно говорят, что история ходит по кругу.


8


А в полдень, по мягкой после дождя глинистой земле, пачкая щегольские ботинки, на свалку пришел Павел Валентинович Кипарисов, сыщик, по прозвищу Фукс. Был он достаточно молод, но черные усы, котелок, вельветовый костюм делали его старше лет на десять. В движениях плавный, словно кот. Подошел к сторожке.

Очень захотелось ему поиграть со сторожем в щекотушечки. Так и представлял – вот он щекочет сторожа, а тот смеется, хохочет, дрожа плечами! Кипарисов постучал в дверь, и каждый стук больно отозвался в запястье. Костяшки пальцев у сыщика были темные, в вавках. Не надо было ему снимать перчатки, когда в Союз писателей ходил.

Постучал еще раз. Никто не ответил. Кипарисов сморщил нос, повел им.

– Здесь был, нюхом грибника чую.

После смерти отца Павел слышал, что подозрение пало на грибников и возненавидел их всей душой. Кто еще по лесу с ножичком ходит? Грибники. Да еще забираются в такую глушь? Грибники! А потом, когда он старше стал, уже начались гонения на грибников. Золоискатель, желая найти драгоценную крупицу, просевает весь песок. Павел, чтобы найти убийцу отца, поступил в милицию.

По грибам Павел Кипарисов был дока. Примкнув к небольшой группе грибников под видом начинающего любителя – кто мог заподозрить в юноше с наивным честным взглядом идейного врага? – он набрался опыта, изучив не только быт грибников, но и переняв их знания, навыки. Без компаса и каких-либо примет уверенно ходил по любым лесам. Умело орудовал как одним ножом, так и двумя – это называлось парным подрезом. Знал наизусть большую и малую микологические энциклопедии. Заправски солил и мариновал грибы – содрогаясь от отвращения. Но приглашал друзей-грибников к себе домой и показывал закатанные на зиму банки. Смотрите, сколько припас. Вынужден был терпеть откровения старшего грибника, художника Панаса. Который мог позвонить в три часа ночи и отчеканить новую, открывшуюся ему истину способа холодного засола:

– Наши друзья говорят, что следует добавлять листья смородины. Особенно хорошо для чернушек!

"Нашими друзьями" Панас называл представителей цивилизации разумных грибов, живших в доисторическое время и связывающихся с ним по телепатическому каналу. Панас и сам был похож на гриба. Сутулый, узкоплечий, с длинной седой бородою он ходил по лесу, втянув голову и держа руки в карманах. На голове его была широкополая шляпа. Панас искал ложбины среди березняка, где в обилии алели мухоморы, и кружился там молча, вдыхая сладковатый, с едва уловимой горчинкой запах, источаемый этими грибами. Затем снимал перед ними шляпу, кланялся, и просил указать, где скрывается кондовый гриб. Среди грибников Панас слыл самым удачливым, однако никто не решался повторять его волшбу.

Иногда грибники собирались тайно на поляне и вели споры.

– Шампиньон – это гриб закрепощенный, – утверждал Панас, – Представьте себе подземелье, где на полу стоят сотни мешков с компостом, из которого лезут, напирая один на другого, белые, никогда не видевшие солнечного света грибы! В лесу гриб растет сам по себе или с соседом, но он на свободе, видит природу. А тут весь мир сужен до размера мешка, и соседей так много, что будь гриб человеком, он не смог бы даже сделать вдох!

– А что такое компост? – спрашивала шестнадцатилетняя Маня Яковлева, лишь недавно попавшая под цепкое влияние грибников. Панас проводил рукой по своей чахлой бороде и пояснял:

– Для фотосинтеза, то есть поглощения и превращения световой энергии, растениям нужен хлорофилл – зеленый пигмент. У грибов хлорофилла нет, и фотосинтеза тоже. Поэтому они как бы питаются уже готовыми органическими веществами, паразитируя на корнях, на коре и даже на листьях. Грибам нужно питание. Компост и есть такое питание. Его приготавливают, смешав солому, куриный помет и гипс.

Когда речь заходила о происхождении грибов, Панасу приходилось обороняться. Ему говорили:

– Но ведь грибы – это водоросли, изменившие среду обитания.

Панас возражал, злился.

Среди грибников Кипарисов казался остроумным, душой компании и отменным конспиратором. Раньше группа собиралась уже в лесу, по одиночке стекаясь к месту сбора электричками, выходя на разных станциях. Первый пришедший свистел особо, по-птичьи, к нему приближались другие, также подражая птичьим голосам, оговоренным заранее. И ежели слышалась другая какая птица, это значило разоблачение. Грибники разбегались, побросав корзинки.

А Кипарисов придумал вот что. Ехать по грибы всем вместе, причем к вокзалу идти мимо отделения милиции – оно было по пути. Раз люди не таятся, значит и нельзя их заподозрить. А корзины в руках – так это за ягодами или за ландышами, в зависимости от поры года. И стали ходить мимо милиции, и все хвалили Кипарисова за его находчивость. Он же, засыпая ночью в ненависти, грыз подушку и всхлипывал:

– А постараюсь для царя-батюшки.

Однажды, перед очередным походом, остановился у самого милицейского крыльца и блеснул удалью:

– Погодите! Я сейчас не только зайду туда в туалет, но и попрошу у них бутерброд!

Сказал и скрылся. А через пять минут ожидающих грибников повязали. Уже за решеткой, они пытались узнать, что случилось с Кипарисовым, и не получив ответ, решили, что его сочли за главаря и поместили отдельно. Конечно, он никого не выдаст!

В сторожке какой-то шорох. Фукс достал из кармана целлофановый пакетик со стальными челюстями, вставил их себе в рот и клацнул, чтоб лучше встали на место. Губы его чуть оттопырились из-за длинных, зашедших друг за друга клыков. Тронул дверь.


ГЛАВА XVI, ЧЕМ ДАЛЬШЕ В ЛЕС


1


Дома по обе стороны реки асфальтовой ловят копоть окнами, и будто сами из окон состоят, без стен. Шумная дорога, здесь не перейти, на бровке у обочины дирижирует старик – а бибики сигналят друг другу, требуя обхода. Старик в плаще, кепке, резиновых сапогах. Патлат и бородат. В кармане его шипит, поплевывает частотами красный транзистор с брюхом в дырочку.

Где-то в городе человеку плохо – и туда, проталкиваясь через ряды других машин, спешит особая бибика – скорая артезианская помощь. Толпа расступится, освободит место внимательным докторам, а те нацедят в нежный пластмассовый стаканчик воды студеной, из бутыли, приподнимут ладонями голову страждущего и напиться помогут. Только что лежал – и вот он уже вскочил и горячо благодарит. Дирижированием своим Архитектор помогает скорой бибике добраться до назначения быстрее. Помощи – дорогу!

Живет Архитектор в пустом доме на Шабашке. Это район такой, выморочный, находится в глубоком яру. Улицу прижимает с одной стороны холм суглинный, и вровень с ним растут покинутые здания. С ржавыми, проломленными крышами, с выбитыми окнами и выломанными дверьми. В любую пору года Шабашка выглядит черно-белой, и даже редкие деревья и кусты в ней застыли в чахлом безвременьи. За домами, если идти насквозь через проходные дворы, начинаются заросли, и земля снова опускается в дальнейшую низину. Зимой тут среди троп еще можно спускаться и даже кататься на санках, но летом кусты так густо смыкаются над дорожками, что всякое движение – кроме бродячих собак – останавливается.

Дома на Шабашке стоят впритык один к другому, сросшись стенами. Позеленевший от времени кирпич, пожарные лестницы и слепые стены. Зато нет мусора – некому сорить, даже бродяги обходят это место, на отшибе оно, далеко до питательных мест. Архитектор тут как король.

В городе много – штук десять – домов, чертежи которых у него в голове. За каждой линией сумасшедшие расчеты. Помнил, как они рождались, этаж за этажом. Но лучше рисовать каштанами мудрость "=1000" на стенах! Берешь свежий каштан и чешешь им по шершавой стене. Остается влажный коричневый след. Подсыхает и становится бурым и несмываемым. Что ему дожди? Дважды в год на каштане появляется колючий, в салатовой кожуре плод – живой источник краски.

Архитектор рисовал формулы улучшения жизни и другие открытия. Бери, человек, главное усмотри! Велосипед с колесами, где вместо спиц – трубочки, в коих переливается ртуть. Даешь толчок, хотя бы оттолкнуться от земли ногами, и дальше уже велосипед едет сам. Смотрите на чертеж. И формулы тут. Познай.

Тайна вечной молодости заключена в составе из селедки, молока, огурцов, сырого мяса и летаргического сна на полгода. Чтобы это познать, трудись и ум напрягай. По всему городу оставлены каштановые знаки, ходи и играй. Знаки суть части единой головоломки. Направляют с улицы на улицу на другом конце города, содержат в себе ребусы и намёки. Изображена утка. Мозгуй и дуй на улицу Птичью!

Молодость во благо, но ведом секрет обогащения, заключается в больничных кроватных быльцах. Открытие этого грозит миру падением. Архитектор один несет знание и не применяет его даже в свою пользу.

Транзистор с измененной схемой, ловит милицейские переговоры и Архитектор всегда остается для власти незримым, но всеведающим. Несколько лет, скрытно, приходил к Архитектору Ноликов, и вели они беседы.

– Я не понимаю, – признавался Николай.

– Что тебе в моих словах? – говорил Архитектор, – Мои слова как дым из трубы. Посмотри – у самого горла трубы он едок и вонюч, он сконцентрирован невыносимо, но отлетая дальше, на расстоянии становится широк и красив, превращается в облака.

Просвещал он Ноликова и так:

– Все цивилизации сосуществуют на планете одновременно. Старые цивилизации отмирают. Раньше была цивилизация динозавров. Теперь людей. Когда люди уйдут, миром будут править звери. А последней, самой совершенной цивилизацией, останутся насекомые.

С Архитектором Николай познакомился, когда искал заброшенное место для тайных встреч общества. Хотя Архитектор в этих встречах участия не принимал, его не сторонились. Со временем в один из подвалов Шабашки перенесли типографию для спешной печати, когда по каким-то причинам нельзя было пользоваться средствами Союза писателей.

– Я вынужден вести двойную жизнь, – признавался Николай, – Каждый день хожу по лезвию бритвы.

Именно Архитектор перевел личную борьбу против запрета грибников в борьбу с Главмашем. С введением самодержавия и возведением строений Главмаша началась яростная вырубка леса. Грибники препятствовали этому, устроив лесникам и лесорубам настоящую войну – не на живот, а на смерть. Зудели бензопилы, сверкали перочинные ножики. В лес посылались элитные отряды лесорубов – закованных в сверкающие латы, с двуручными топорами. Лесорубы шутили – одним лезвием рублю дерево, другим грибника. Но грибники освоили приемы партизанской войны, умело прятались и перемещались даже под покровом из листьев или хвои, не брезговали нападать по много на одного. Эти особые, боевые грибники руководились тайным обществом из Союза писателей.

Противостояние понемногу шло на спад – Главмашу требовалось меньше древесины – она заменялась новопроизводимым гневматом, а желающих пополнять ряды лесников становилось всё меньше. Наконец грибников – и боевых, и обыкновенных объявили вне закона, но и лес оставили в покое.

Угнетаемые и преследуемые, грибники продолжали редкую теперь борьбу с лесниками, пока Архитектор не сказал Ноликову:

– А ведь до царя вашему грибному брату была свобода!

Стало быть, виноват царь, а царь и Главмаш – одно и то же. Уничтожь царя – сгинет Главмаш. И явилось понимание, новая цель. Переворот общественного строя.


2


– Вижу, ты человек к лесам привычный, – сказал Горемысл. Сидели на бревнах, у костра – он и Ноликов, откинувший капюшон. Сырые дрова горели плохо, дымили.

– Есть такое, – ответил Николай.

– Куда идешь?

– Пока что – куда ты, туда и я. Вдвоем сподручней.

Горемысл опустил голову и, помедлив, родил мысль:

– Ищут стало быть одного, а двое будут не так заметны. А кто ищет-то?

Настал черед Ноликова задержать ответ. Помнил он сторожа с высунутым языком, натуженное его лицо, как шарик раздувающееся из Горемысловой хватки, и отчетливый хруст шейных позвонков. Ноликов бросил в огонь травинку – она потемнела, взявшись пламенем, разом согнулась и сгинула.

– Ну так что? – Горемысл ждал.

– Человек ты дикий, живешь в лесах. Как думаешь о Главмаше?

– А почему я в лесах обретаюсь? Да не только я. Есть еще люди.

– На них можно опереться?

– А я тебе их покажу.

– А кто они?

– Тут километрах в двадцати на север есть коммуна, правил строгих, занимаются сельским хозяйством, всё у них своё. А еще глубже – иноческий скит потаённый.

– А про повстанческий лагерь грибников ничего не слыхал? – Ноликов пошел напрямик.

– Видел издали. Целый город! И не подступишься. Сверху не видно, со стороны тоже – бурелом, туда только тропками пройти.

– Как же ты мог видеть издали?

Горемысл шею почесал и ответил:

– Был я у них в гостях, даже относил в город записки. Пробовал их прочитать, но там закорючки одни.

– А зачем читал?

– Дак ведь любопытно!

– И что о них думаешь, о грибниках?

– Что сказать? Прячутся, а в открытую надо. И поскорее. Опять же – расход такой идет, столько людей кормятся, откуда деньги на их содержание?

– Откуда – из Союза писателей.

Горемысл посмотрел на него внимательно. Ноликов продолжил:

– Вся эта сила копится в лесу до поры до времени, но нужного момента, когда ею, силой, можно будет, как кулаком, нанести точный удар!

– Царя сшибить?

– Его. Он стоит у руля Главмаша.

– Откуда знаешь?

– А как же иначе?

– Погоди, отведу тебя к людям, они кое-чего расскажут.

– А чего?

– Погоди.

Отправились дальше. Уже вечереть начало, в лесу очень потемнело, несмотря на березняк, росший на мшистых горбах. В ложбинах голубел пастилой обиженный снег. Шли так, чтобы не пересекать дороги. Хотелось до ночи успеть в коммуну. Горемысл вёл по видимым одному ему тропам, ловко перебегая овраги, перешагивая деревья. Ежели его побрить, сбросил бы годков двадцать. Шагая, он гундел себе под нос, рассуждая вслух путаные вещи. Пахло от него звериной норой.

Наконец добрались они до поляны, обступленной соснами. Тут были деревянные дома, а за ними грязью темнело поле, сжатое с обеих сторон деревьями и уходящее куда-то далеко. В домах уже горел свет. В промежутках между избами тихо и пусто. К стенам приколочены вывески, коих в сумерках не разглядеть.

– Это и есть образцовая коммуна имени Петрова, – сказал Горемысл Ноликову, – Ну, зайдем в гости!


3


На улице Фельдегерьской (бывшая адмирала Семёнова) есть мрачный, сырой дом о пяти этажах – старый, с высокими потолками. Попасть туда можно лишь со внутреннего двора, миновав темную, пахнущую мочой подворотню.

Кипарисов поднимается гулкой лестницей. Краска стенам не к лицу. Побеленные сто лет назад потолки в черных точках, из них торчат обгоревшие спички. Кипарисов останавливается напротив драной двери номер семь и звонит. Внутри слышится противная свистулька. Его узнают в глазок. Так просто не открыли бы. Но Кипарисова знают.

Вот он входит. Долгий коридор, из комнаты и кухни – тихие разговоры, и включено радио или телевизор. Новости, музыка. Встречает Кипарисова хозяйка – в домашнем халате, тапочках на босу ногу, лицо мясистое, глаза жадные. Спрашивает:

– Что сегодня?

– Пожалуй, один плавленый.

И в комнате, садится на низкий, продавленный сотней задниц диван, ждет, ноги вытянув, поглядывает по сторонам. Сырный клуб!

Вот престарелый журналист Дерунов, довольно известный остротой пера, ютится в углу и предается тайному пороку – перед ним на тарелочке кусок эмменталя, с боком, прошитым очередью крупных дыр. Медленно двигая челюстями, в мечте своей журналист катит по лесной тропе голову сыру, весом килограммов так на семьдесят пять, и напевает веселую песню.

Другой, прожженный циник, сидит прямо на полу, уставившись в миску, где в рассоле плавают круглые, смахивающие на мокрых зефирин, шарики моцареллы.

Кипарисову приносят квадратик в фольге – разворачивая ее, думает о холодильнике на кухне, в рядом пяти метрах. Он мог быть надеть сейчас стальные зубы и перегрызть всех, а этому, Дерунову – вот он ближе подсаживается – вовсе нос откусить. Чтобы не совался.

– Я уже рассказывал вам о своем видении, – говорит Дерунов, – И вот представьте, читаю я недавно о греческом философе Амфилохии, который странствовал, перекатывая сыр – и представьте, не ел его. Амфилохий, уподобляя голову сыра своей голове, заметил, что взбираясь под гору, преодолевая трудности – толкаешь голову сыру перед собой, то есть тебя ведет голова. А поддавшись страху, бежишь с горы, а голова катится позади – ноги, безумное ведет голову, животные инстинкты оказываются быстрее разума.

На окнах плотные, в липкой пыли, занавески – застыли как шифер. Небось и форточки закрыты. Душно. У Кипарисова голова болит. Он откусывает от сырка маленькие кусочки и ждет, пока растают во рту. Где искать Ноликова? Вот бы сыр по тропе покатить – и выведет. Ведь в леса наверняка ушел.

– Знаете что, – продолжал Дерунов, – Был я недавно у одного приятеля, он за городом живет, на окраине, и вот он не таится – всегда у него в комнате стоит тарелка, на ней сыр в открытую и яблоко. Кстати некогда известный писатель, Фокин.

В голове у Кипарисова щелкнуло со звоном, как пружина лопается.

– Где он? – спросил.


4


Первыми словами Кипарисова, когда он встретился с Фокиным в толчее на станции метро Главная, были:

– Почему именно здесь?

– Мне так спокойнее.

Станция похожа на церковную трапезную – внутренности торпеды, белый потолок, стены в мозаике. Фокин одет в длинное, войлочное на ощупь черное пальто. Волосы уложил вокруг лица овалом, глаза чуть подведены – когда надо моргнуть, делает это медленно, и открывает потом со значимостью. В погустевшей бородке плевком застряла неопрятная проседь. Когда протянул для пожатия руку, Кипарисов заметил на ладони нарисованное солнце.

– Да, мы, писатели, такие, – улыбнулся Фокин, – Значит, вы журналист? А какую газету вы представляете?

– Сейчас – никакую. Я хочу предложить материал в несколько изданий, кто даст больше – тот и напечатает.

– Оу? И полагаю, я тоже могу поучаствовать... В дележе денег? – Фокин сунул свои пальцы в противоположные рукава, будто греясь. Засмеялся.

– Да, конечно. Я как раз хотел вам это предложить.

– Расписочку напишите. Сейчас подойдет мой друг, он нотариус, всё заверим, вы согласны?

– Да, но давайте начнем сейчас, чтобы времени не терять.

– Ну хорошо.

Беседовали громко, перекрикивая людской шум, объявления о посадке, выходе и шаги, усиленные легким эхом. Когда Фокин говорил, то начинал предложение, глядя чуть вниз, задумчиво, а ближе к концу вскидывал глаза на собеседника, изгибая бровь. Кипарисов был подчеркнуто учтив, держал наизготове блокнот и желтый ребристый карандаш.

– Нравы в Союзе писателей? Я там не вписался, я не их поля ягода. Вышибли меня как раз за творчество. Писательство – область всегда пограничная, писатель не может быть только прозаиком или скажем поэтом. Обычно он еще музыкант или живописец, а я скульптор! Я плету из проволоки.

– Колючей?

– Проволока – всегда проволока, символ тюрьмы, оков. Используя ее как творческий материал, я превращаю несвободу в свободу, освобождаю сырьё, выпускаю из него дух зла.

– Ноликов.

– Он мою молодость украл. Творческую.

– Каким образом?

– Были такие книжки, тетрадки, куда многие мои мысли, произведения записывались. И он их все украл.

– И напечатал под своим именем?

– Нет! Достаточно того, что он похитил песню! – голос Фокина едва треснул на последнем слове.

– А как бы вы отнеслись, если бы я после вас отправился к Ноликову и попросил его изложить события с его точки зрения?

– Но я же не вру вам.

– А я и не говорю, что вы врете, просто интересно вас столкнуть, на поле бумаги. Только боюсь, Ноликов ваш подался в бега, после этой статьи в "Острослове".

– А я читал ее в "Литературке". Значит в обеих пропечатали?

– Вероятно. Где мне искать Ноликова?

– Я сейчас расскажу вам большую тайну, – и глаза Фокина стали такими же большими, как желаемое поведать, – Когда я жил в Союзе писателей, то многое видел. Но тогда молчал. Я бы молчал и теперь, но раз крысы побежали с корабля...

Началось это до царя. При Ябеде. Фокин жил в подвале Союза писателей, под вечер выбирался на поверхностные этажи, бродил по коридорам с рюмкой вина, присланного друзьями из Египта, и беседовал на литературные темы. Все его совета спрашивали. Вниз к себе он спускался, нагруженный рукописями, данными на прочтение. Никому не отказывал. Но и не щадил! Писатели не обижались, зная – Фокин справедлив, зазря не ругает. Он так много читал, что даже вынужден был купить себе очки.

Кроме помощи собратьям по литературному цеху, искал Фокин применения своим силам и на общественном поприще. Для народа. Зимой, в одной из газет он прочитал, что на окраине города, в новом районе, дети и взрослые катаются на коньках по замерзшему озеру Глубокому.

– И власти на это спокойно смотрят? – спрашивал Фокин, показывая газету писателям.

– А что? – спрашивали.

– Люди могут провалиться под лед!

– Но ведь должна у них там быть какая-то забава. Катка-то нет.

– А что мешает заливать во дворе или около каток?

И стал Фокин напряженно думать. Наконец поутру жители домов около Глубокого обнаружили у себя на дверях в парадные объявления с призывом – всем сходиться к озеру с кипятильниками к семи вечера. Будем прогревать водоем и делать из него тропический рай. Пускай вокруг зима бушует, но озеро волной волнует уставший от мороза глаз. Приносите с собой также фикусы и кактусы.

Он жестоко ошибся. Притащив с собой мотки проволоки, Фокин увидал на озере по-прежнему катающихся людей. И никакой толпы с кипятильниками. Между тем дом Союза писателей погрузился во мрак, ибо Фокин выдрал из стен всю не только телефонную, но и электрическую проводку. Это чтобы от домов подавать ток сюда, к озеру. Фокин пожертвовал даже большей частью своих плетеных фигурок, присовокупив их проволоку к остальной.

Ябеда насилие над домом не стерпел, хотя Фокин собирался всё починить и даже купил справочник "На все руки мастер", чтобы сначала освоить теорию и, вооружившись знаниями, сделать даже лучше, чем было. Например, каждая лампочка в здании потребляла бы меньше энергии, давая при этом больше света! Кроме того, Фокин собирался провести вдоль стен так называемые линии вдохновения – провода под малым напряжением – чтобы писатели касались их и получали заряд. Своеобразный электрофорез.

Фокину грозило выдворение из подвала. Мреговцы по его просьбе отправляли Ябеде мысленные посылы – Фокин хороший человек и прав, прав. Когда же Виталий Андреевич лично пытался отпереть дверь в подвал, а Лёша выталкивал его ключ из замочной скважины, с обратной стороны, используя циркуль – случилось так, что позже, вечером к Ябеде домой заявились клоуны, мужчина и женщина, в полном ухмылочном гриме. Они посадили Ябеду в мешок и потащили в парадное, к лифту, и невесть куда бы завезли – если б не послышался смелый голос Фокина:

– Ах вы негодяи!

Клоуны убежали по лестнице, оттолкнув Алексея, а тот развязал горловину мешка с Виталием Андреевичем и сказал ему взволнованно:

– Пришел мириться с вами. И хорошо, что успел! А то бы неизвестно... – помогая встать, запыхался, – что случилось.

Вскоре Фокин получил ответственную должность смотрителя родника. Родником в Союзе писателей называли автомат с газированной водой. Подвал состоял из нескольких частей – Фокин жил в дальней, а в ближней была большая комната, некогда оборудованная под бильярдную – от былых времен только и осталось, что стол с лузами. И вот у входа приютился автомат, дающий воду бесплатно. Жмешь на кнопку, подставляешь стакан, льется, шипя, холодная струя. Ябеда распорядился его починить. И чтобы писатели не поупивались, поручил Фокину следить за этим. Кроме того, на Фокина возложили заботу о смене в автомате газового баллона, хотя многие были против. Но Фокин доверие оправдал.

Писатели начали спускаться в подвал почаще – кто с раскладным – пирамидкой – стаканчиком, а кто пользовался казенным стеклянным.

– Вкусная у тебя вода, – говорили Фокину.

– Заряжаю! – отвечал довольно. Заходил к нему и Ноликов, шутил:

– Ты же следи, чтобы диверсию не произвели. А то зальют в автомат слабительное.

Ябеда тогда еще сидел крепко, сам жил и другим не мешал. Это Ноликов потом озверел, ввел обязательные романы-буриме с участием писателей разных стилей – междужанровое скрещивание, как он называл. При Ябеде даже не было обязательного условия писать книги.

– Послушайте, – Кипарисов пошел напрямик, – Что крамольного делал Ноликов в Союзе?

– То есть?

– Состоял ли он в обществе грибников?

Фокин скривил рот:

– Эээ? Ходили такие слухи, что у нас под боком завелись грибники. Мы еще на уровне шутки друг друга шпыняли – дескать, ах ты, грибник! Но сказать точно, кто был и сколько человек – я не могу. Туда нельзя было попасть самому, туда приглашали.

– А кто может знать?

– Ябеда, я думаю.

– Где сейчас Ябеда?

Фокин смутился, губу нижнюю прикусил, спросил:

– То есть вы хотите идти до конца?

– Да.


5


Кипарисов глядит с каменного мостика – под ним овраг, засыпанный прошлогодней листвой – как она, кленовая, играла красками осенью. Медная, красная, золотая! Есть на отшибе Княжих Бар старый парк, известный в народе как Дача Чижова. Много лет назад, главный в партии, Чижов – маленький, седой старичок, скупой в движении и словах, ходил тут по ухоженным дорожкам и крепким мостикам, перекинутым с одного отрога громадного склона на другой. Между отрогами, в оврагах, стекала вниз родниковая вода и накапливалась в двух рукотворных прудах, стоящих один ниже другого. В них плавали лебеди и утки.

Ушло то время. Матёрые клены по-прежнему дарили осенью краски, но ключи иссякли, а из птиц остались разве вороны. От мостиков отваливались камни, крошились перила, обнажая ржавые проволочные каркасы, а опоры слепыми культями повисали над вымоинами.

За всем этим наблюдал бронзовый лев с плоским лицом. Лев позеленел, ему было холодно. Всё лежал и смотрел, как неторопливо меняется жизнь. После Чижова пришли смертные люди – мамы с колясками, и парк наполнился детским плачем и смехом, да потерянными сосками. На одном холму появилась детская площадка с горкой и стенками для лазанья.

Но вот рядом стали возводить высокие бетонные коробки – и явилось строгое учреждение, Институт изучения метеоризма, сразу обросшее дурной славой. Парк перешел к нему и посторонних перестали сюда пускать. Но у Кипарисова такая работа, что ему разрешается многое. Особо уполномоченный, кроме прочего.

И не он поклонился шлагбауму на проходной, а шлагбаум был поднят. По срочному звонку от важного человека в белом халате Кипарисова провели в парк и указали на скрывающийся за рябинами, через три мостка, голубоватый одноэтажный домик с колоннами, где доживали свой век больные – каждый творя подвиг самопожертвования, служа медицинским опытам, проводимым институтом.

– Вы можете отравиться и умереть. Оденьте это, – и провожатый, запакованный в серебристый, похожий на бумажный, скафандр, дал Кипарисову сумку и уходящий в нее гофрированным хоботом противогаз.

– Неужели так опасно? А птицы?

– На других животных не действует. Только на человека. Передается через дыхательные пути. Оденьте, а я вернусь и позвоню в домик, скажу, чтобы Ябеда к вам вышел.

– Хорошо.

Кипарисов глядит с каменного мостика. Окуляры уже запотевают, внутри маски пахнет резиной – а как бы здорово сейчас подышать тем воздухом, что вокруг. Сырая весенняя земля, прелый лист, да издали тянет дымком. Павлу не хотелось приближаться к домику, поэтому двигался в его сторону нарочито медленно, оттягивая время. Из дачного особняка тихо, скромной походкой вышел большелобый старик, с газетной шапкой на голове, одетый в свитер и свободные штаны. Увидев Кипарисова, Ябеда направился к нему.

Встретились на детской площадке. Там еще было круглое сооружение, обтянутое сеткой, и ею же разделенное наполовину. Внутрь вёл прямоугольный лаз ниже роста человека. Для птицы ли, зверя ли? Кипарисов на всякий случай прикинул, сможет ли туда быстро залезть. Он всегда и везде шарил глазами в поисках укрытия, а также предметов, которые можно использовать как оружие. Бутылочные розочки, увесистые камни. Или человека другого вместо себя подставить, если пуля летит, а присесть не за что.

Ябеда протянул ему руку, пожал и спросил:

– А вы мне ничего не принесли?

Кипарисова осенило. Достал из кармана еще не распечатанную, красную пачку "Примы" и дал ее старику:

– Вот, это вам. Я не знал, какие вы курите.

– Мне тут любые подходят, – Ябеда быстро спрятал, – Вы что, врачи же не разрешают! Но мы всё равно курим.

– А если придут и унюхают? – голос Павла сдавленно звучал из противогаза.

– Рассматриваю последнее как невозможное! – Ябеда рассмеялся, показывая отличные вставные челюсти.

"Вот бы мне такие", – мелькнуло у Кипарисова. Ему захотелось выдернуть их и примерить. И пошло дальше – вообразил, как бы выглядел Ябеда с его, Кипарисова, стальными челюстями. "А старичок-то остался с зубами", – подумал. А вслух сказал:

– Так понимаю, общество грибников в Союзе писателей возникло еще при вас?

Ябеда если и заволновался, то этого не показал. Прежним, уверенным голосом, как опытная хозяйка рубит капусту, ответил:

– Было, но я не знал, кто в нем состоит. Эти общества тогда не запрещались.

– Мне это известно. Хотя вы должны были обеспокоиться, что у вас под крылом возникла еще одна организация, не имеющая ничего общего с писательским ремеслом.

– Ремеслом? Не все мы ремесленники.

Кипарисов почувствовал, что невольно пересолил, и быстро сказал:

– Я образно, оборот речи. Удивляет другое – почему вы, зная о существовании общества именно в Союзе писателей, не сообщили об этом властям, когда началась настоящая война – да, иначе ведь не назовешь – грибников с лесниками! Войска сопровождают заготовщиков новогодних елок – воплощение полного абсурда – и вы, который может указать на причины, его порождающие – молчите!

– А что я мог сказать? Я не знал никого поименно. Мне нужны работающие писатели, а не арестованные или допрашиваемые. Один допрос на год лишает писателя вдохновения. А вы бы всех к себе перетаскали.

– И просеяли бы! И вернули бы вам ваших писателей в целости, даже на бибике привезли бы! А те, кому надо, получили бы!

– К тому же я в то время уже почти отошел от дел. Ноликов вёл все дела, я только подписывал.

– Вы сейчас говорите, как в плохом детективе. Много начитались тех, кому премии давали?

– Вы меня вызвали по делу, или чтобы дерзить? А то ведь я тоже могу осмелеть, противогаз ваш стащить.

Кипарисова бросило в жар, он засопел. Услужливая память подсунула слухи о нескольких деревнях, заболевших метеоризмом. По сей день окруженные кордонами, жители тех селений лишены связи с внешним миром.

– Извините, – сказал Павел, – Давайте будем о деле. Ноликов пропал. Это само по себе заслуживает внимания – если пропадает гражданин, долг государства найти гражданина, найти свою составляющую, возможно, незаменимый винтик. Но более того – с ним желает говорить государь!

– Вот так? Чем же я могу помочь? Здесь Ноликов не прячется.

– Вы находились в самом котле зарождавшегося революционного движения.

– Не участвуя в нем.

– Еще тогда была налажена печать листовок и так называемых изданий правды, которые сейчас ходят по рукам, нездорово будоража умы. Это самиздат, подпольная литература. Но это размытое понятие, за ним нет материального слова, которым можно всё это назвать. Мне нужно слово!

– Издательство "Кракен".

Слово было сказано.


6


На ватных ногах возвращался Ябеда в домик. Медлил, размышляя. Вот и особняк – последний приют. Внутри всегда тень, даже солнечным днем – тёмен кленовый навес. Кроме Ябеды, здесь жило еще пятеро.

Брикин, бывший врач, пятидесяти лет, наловчившийся древним, сточенным почти в полоску скальпелем вырезать фигурки из деревяшек. Лодырев Василий – потрясающей работоспособности человек, всю жизнь опровергающий свою фамилию. Заставляет всех делать зарядку, а вечером обсуждать узнанные из телевизора новости. Заведует дежурствами по уборке – эти пациенты подметают сами – а также раз в неделю выпускает стенгазету "Чижовка". Савелий Понт, ноющий от скуки адвокат среднего возраста, стрижет остальным ногти на правой руке, буде иной человек в этом неловок. Иван Полтавский, повар из буфета Союза писателей. Запасает кленовый сок, зорит птичьи гнезда, пишет в стенгазету статьи о пользе сыроедения. Гаврюхин – радист. Он-то и нашел в домике радиоузел.

В закрытой комнате, которую все принимали за чулан с хламом, был найден действующий радиоузел, оставшийся со времен проживания на даче Чижова. Гаврюхин возился с аппаратурой больше месяца и, собрав однажды всех вечером, объявил, что отсюда можно хоть сейчас вести радиовещание по проводной связи на всю страну. И неизвестно, как скоро засекут.

Ябеда – голубиной почтой – Ноликову, так мол и так. Назад вернулось письмо:


"Уважаемый Дятел! То, что Вы сообщили, имеет значение первой важности. Это козырь, который мы используем, когда придет Наше Время. Пока же козырь надо скрыть в рукаве – здесь я всецело надеюсь на Вас. Просьба аккуратно ввести ваших товарищей в курс Дела, не раскрывая, однако, всей организации. Впредь буду так писать Вам, чтобы Вы могли и товарищам читать, а углубленных тем касаться буду нашим старым кодом по Шифонье, с особо обученным воробьем.

Свято оберегайте эту новую Тайну, предпочитая ей все другие. Настанет час, мы Всё скажем!"


Так постояльцы дома стали грибниками, не ходя в лес.

После разговора с Кипарисовым, Ябеда созвал всех в гостиной и признался, что навёл сыщика на издательство.

– Типография в беде! – Лодырев радел за общественное, как за родное.

– Знаю, – Ябеда был суров, выставил перед собою пятерню, – Знаю! Я от нашей тайны беду отводил, а на "Кракен" он вышел бы и без меня. Теперь вот что – дело ускорилось. "Моховик" скоро прикроют, негде будет печатать и листовки. Какие-то старые запасы у нас еще имеются, но потеря "Моховика" нанесет нашей пропаганде непоправимый удар. Как же донести народу харчи правды? Упор пойдет на нас, на радиоузел – и долго ли мы сможем продержаться, неизвестно!

– А ну как грибники из леса трахнут! – почти крикнул Понт.

– Тише! Силы там хватит на тщательно спланированный, точечный удар – вероятно, захват дворца. Но планов-то как раз и нету, не успели! Сейчас вся надежда на Ноликова – как он справится. Конечно, он ушел в леса, будет добираться к нашим, поднимать базы. Очень скоро мы получим от него известие!

– А что будем делать с группой Щербина? – спросил Гаврюхин, – Они уже третий раз выходили на связь, просят какого-то содействия, хотят договориться о встрече возле забора.

– Пока нет указаний от Ноликова, будем действовать на своё усмотрение. Возможно, нам придется продолжать борьбу отдельно.

– Как? – Понт начал вглядываться в лица остальных.

– Время диктует нам условия, которые мы должны принимать.


7


Сверкающие ножнички отправляются лезвиями в расширенную ноздрю и клацают там. На пол летят невидимые волоски. Участковый Юрий Бондарь уже одет в синюю форму и стоит перед зеркалом. Проводит ту же операцию в другой ноздре. Кладет ножницы, расправляет плечи. Мосластый, с крупным черепом и большими руками, угловатой челюстью, вечно синим подбородком и жирными волосами. Над воротником кадык нависает. Была у Бондаря отличительная особенность – ожесточаясь, начинал двигать ушами. Он был способен загибать уши в сторону глаз, обеспечивая едва не полную герметичность. Когда в школьном бассейне или на пляже в уши детям попадала вода и они прыгали на одной ноге, наклонив головы, маленький Юра спокойно отворачивал уши в стороны.

Всё в порядке, можно выходить. Напоследок положил в карман окаменевшую кедровую шишку – родовое оружие сибиряков, доставшееся ему от отца.

И – на Балетную, в шестнадцатый номер! Грело солнце, добродушно располагая к себе на ветках зеленые почки. В доме, где жил участковый, был овощной магазин. По железному накату, в подсобку, тощий грузчик в очках, с лицом крота-садиста, толкал бочку с капустой. Рядом дырчал грузовик.

– Когда капусту продавать будете? – спросил Бондарь. Грузчик хотел ответить, дал слабину, подломившись вниз плечом:

– Ух ты ж! – и осёкся.

А бочка скатилась. Бондарь застыдился и ускорил шаг. Идти недалеко. Участковым он стал недавно, назначили после переезда из другого района. Балетная и околицы совсем пришли в упадок за последние десять лет. Из трещин в асфальте лезла трава. Двуногие почтовые ящики на перекрестках и около заборов насквозь проржавели и запирались честным словом. Поперек смытой дождями афиши давно закрытого кинотеатра – афиши под козырьком – проказливая рука начертала матерное слово.

Двор Ноликова, калитка, дверь, пришпандоренный изолентой звонок. Евгений Николаевич открыл. Какой он старенький, не по годам. А что делать – анатомические мастерские отменены, царь-батюшка не хочет, чтобы народ законы природы нарушал. Славься Главмаш! И Евгений Николаевич, в пижаме – кого стесняться – шаркающий, с головой вытянутой угодливо вперед, внимающий, моргает глазами:

– Что вам?

– Я ваш новый участковый, пришел знакомиться. Края глухие, вы тут как, не беспокоит ли кто? И вообще – поговорить... – мнется.

– Ну, проходите.

И ведет его в кухню. Душно тут, натоплено, гудит колонка. На плите большая кастрюля, из нее идет пар и торчит топорище.

– Садитесь, – Евгений Николаевич говорит. Бондарь – за обтянутый старой клеенкой стол.

– Чаю будете?

– Не откажусь, – участковый оглядывается, снимает фуражку себе на колени, рукой волосы приглаживает. Старик возится с посудой. Обращаясь к пустоте, злобновато сетует:

– Бывало, и мы щи едали!

Подходит к стене, там деревянный сундук. Поднял крышку, вынул за шнурок стоптанный ботинок и пояснил:

– Щеткой ваксу старую отдеру и можно варить. Запас пока есть. А что же, тоже мяса хочется!

– Не помогает вам никто? – спросил Бондарь.

– Жена у меня умерла. Борька, брат мой, сам в черном теле.

– А ведь вроде сын у вас в столице?

– Такой сын! Что он есть, что нет его. Последний раз был тут у меня годов, наверное, пять или шесть назад. Книжек своих привез, он у меня – писатель! Привез книжек и увеличительное стекло, чтоб я газеты при слабом зрении мог удобно читать. Как будто я тут это увеличительное стекло не могу купить. Зато у меня теперь забава – как пригреет солнышко, так я муравьев им жгу. Посажу муравья на лист и жгу.

Бондарь уставился в донышко фуражки – там в холщовом ромбе была написана его фамилия и какой-то номер – и выдал, словно заученное:

– А вы знаете, я просто сказать стеснялся. Я давний поклонник творчества вашего сына. И вот думал его тут застать – а вдруг? Попросил бы у него автограф, пообщались бы. Вы, если он вдруг придет, сообщите мне? Я вам оставлю телефон свой, только сыну не говорите, когда мне будете звонить, а я как бы случайно к вам, проведать.

Чайник стал булькать, глухо звеня подбрасываемой крышкой.


8


Когда к Евгению Николаевичу приходил в гости брат Борис, то всякий раз поражался царящей у старшего бедности. Евгений Николаевич садился за стол, веером держа счета за квартплату, посыпал ими себе голову и прятал лицо в руках. А то еще пытался поделиться с братом последним – выносил откуда-то кургузый соленый огурец, в белесой соленой слизи, клал на тарелку и сточенным до состояния штырька ножиком начинал пилить по середке.

Вот плечи его затряслись, по дряблым щеками покатились слезы, отложил ножик:

– Последний огурок! Не могу, рука не поднимается.

Брат его утешал, приносил самосадные яблоки, а то и деньги. Между тем в подполе у Евгения Николаевича покоились дощатые кадки, где под гнетом зрели и помидоры, и огурцы, и капуста, и даже грузди соленые – привет от родимого сына! Евгений Николаевич придумал себе забаву – воображал, что все те овощи суть приговоренные к смертной казни. И вот собирается он, допустим, ужинать – спустится к соленьям с миской, говорит им:

– Ну, чья очередь?

И сам же искаженным голосом отвечает, беря помидоры:

– Нет, нет, только не меня!

– Сегодня исполню твой приговор!

Несет наверх, садится за стол. А если огурцов набрал, то когда режет их, тоже играет:

– Не убивай меня, а-а-а!

– Как палач, обязан выполнить. В приговоре сказано – четвертовать.

Иногда огурцы поют всякие патриотические песни, или наперебой героически предлагают:

– Казните первым меня!

– Ну что же, – вздыхает Евгений Николаевич, – Последнее слово приговоренного к смерти надо чтить.

Бывает, что овощ уже не лезет, хозяин наелся.

– Царь помилование прислал, – говорит Ноликов, но помидор остается в миске только до следующего принятия пищи.

Всё это происходило келейно, без посторонних ушей.


9


– Так когда можно надеяться на... Денежное вознаграждение? – Фокин заулыбался. Кипарисов вложил большой палец между средним да указательным, показал и удивился:

– Ой, что это? Кукиш!

– Как? – Фокин даже на шаг отступил.

– Можно на него масло намазать, – ответил Кипарисов, повернулся и ушел.

Фокину стало плохо. Он, взглядом потеряв в толпе собеседника, вдруг вспотел и растерялся. Уплыли денежки. Голову Фокину будто повело, невидимые подушки сдавили виски, людской шум усилился, приблизился – его можно было тронуть рукой.

Прислонившись спиной и затылком к мраморной стене, он медленно начал сползать. Но тут подошел пожилой, румяный человек в кожанке и резко ударил его кулаком в живот. И Фокину полегчало! Между тем очевидцы схватили румяного человека за рукава и, вскидывая головы, восклицали:

– Позовите милицию!

– Не нужно! – спокойно сказал румяный человек. И Фокин тоже сказал:

– Не нужно. Он, наверное, лекарь. Мне было плохо, а теперь лучше.

– Я народный целитель.

– У меня болит голова! – подскочил интеллигент в очках квадратных. Тумак в голову.

– Спасибо!

– У меня грыжа, ложусь в больницу на срочную операцию, – печально сообщает здоровый дядя с досками, обернутыми газетой.

– Получай!

– Спасибо, всё встало на место! – чуть не поет, радостно.

– А у меня такое, что и не скажешь, – заплакал старичок, подняв к груди сложенные в замок руки. Увесистый пинок.

И, окруженный любопытствующими, целитель поведал свою историю, сам припоминая прошлое и рассказывая лишь малую долю.

В эпоху ламповых телевизоров Иван Заречный был телемастером. Особых знаний по этому делу не имел, а чинил ударом кулака по крышке. И появлялся пропавший звук, исчезали злые полосы, звук становился громче – в зависимости от поломки.

В помещении мастерской на стол вместо скатерти расстилали газету или вырванные из макулатурных журналов листы. Как-то в обеденный перерыв на одном таком листе Заречный прочитал кусок ученой статьи, где говорилось, что организм человеческий подобен механизму и работает на электричестве.

– Как телевизор! – смекнул Заречный.

Дома, в коммунальной квартире, ходил сам не свой. Ум его блуждал – на ком проверить новое знание? Как раз вернувшись с работы, он зашел на кухню – мрачную, крашенную в темно-коричневый цвет, которая ночью превращалась в тараканий ипподром.

Там как раз сосед его, старый книжник Панафёдов, сидел с потрепанной книжкой и пил чай. Чай у Панафёдова всегда был невероятно горяч, в нем едва ложки не плавились. А он пил и ничего. Панафёдов, когда были слушатели, зачитывал вслух понравившиеся ему места.

– Что читаете? – спросил Заречный. Панафёдов показал обложку:

– Домострой, случайно нашел на месте разрушенного частного дома. Свод законов, по которым жил наш человек, купечество. Вот послушайте: "казни сына своего от юности его и покоитъ тя на старость твою и даст красоту души твоей; и не ослабляи, бия младенца: аще бо жезлом биеши его, не умреть, но здравие будет".

Заречный – ушки на макушке – слушал дальше, где говорилось о сокрушении ребер.

– Вот где древняя мудрость, – прошептал. И спросил у Панафёдова:

– А что, в старину так и жили?

– Да, – ответил тот, – И здоровее были, чем сейчас!

– Зерно истины, – опять прошептал Заречный, почесывая голову с боков.

– А что вы думаете? Вспомните, как еще пятьдесят лет назад деревня выходила на деревню, слобода на слободу – и начинался великий кулачный бой. Ох и много носов расквашивали, но был, жил тогда в народе здоровый дух! Это, я считаю, из нутра у него идет – народ сам понимает, что ему надо для процветания. На самом деле меня зовут Косых, вы знаете?

И весомо добавил:

– Я носил в себе эту тайну тридцать лет...

Иван Косых всем говорил, что талантлив во всем, кроме любви. Окончив школу с золотой медалью, поступил сразу в три института, и напряженную учебу сочетал с работой грузчика, дабы познать действие труда физического. Записался в шахматный кружок, прыгал с парашютом и чинил соседям сломанные часы. Получив высшее образование, оказался на раздорожье – какой путь выбрать? Помог случай.

Иван влюбился в девушку Любу. Любочка работала на базаре, продавая в зависимости от поры года то яблочки, то соленья разные, а то и картоху. Одевалась по-крестьянски – стёганная телогрейка да косынка. Иван нарочно ради Любочки ходил на базар и покупал у нее по средствам – бумажный кулечек подсолнечных семечек, стакан малины или крыжовника. И всё собирался пригласить ее в кино. Но как возьмет свой кулечек в руки, как посмотрит на Любочку, так теряется и в помрачнении сознания уходит.

Однажды весной, в выходной, при особом цветущем настроении, Косых – нарядный, в пиджаке – зашел на базар, подарил Любе ветку сирени и предложил пойти вечером в кино. Люба сразу достала откуда-то банку с водой, сирень туда поставила, и кивнула радостно:

– Пойдемте!

Иван потом мучился – надо было прямо сейчас увести ее гулять куда-то в парк, бросить всё это спекулянтство. Однако не увел. Весь день у Косых прошел в ожидании вечера. Домой не хотелось. Чтобы убить время, он бродил по городу. В старом парке, в шахматы и шашки играли старики, заняв целую аллею. Иван состязался с ними и был побежден, но это не испортило ему настроение. Сидел на лавке, мечтал. Вот он убеждает Любочку поступить в техникум. Или – Люба начинает работать на заводе и учится в институте, заочно, а он ей помогает. Вместе они ходят в планетарий и на атеистические и другие научные лекции. Посещают также выставку кактусов. Грёзы его прервал пьяница в светлом плаще – приложил руку к груди своей и сказал:

– Попрошу. Я очень попрошу. Общество строится на взаимовыручке. Дайте пять рублей.

И Косых дал десять! Но не удержался:

– Лучше бы квас пили.

Часам к пяти он проголодался. На площади в нижней части города, у реки, он купил у уличной торговки два горячих пирожка, один с горохом, а другой с рисом, яйцом и луком. Умял оба, запивая газированной водой.

Как сильный ветер нагоняет дождевые тучи и делается темно в предварении грозы, так тихая, но беспощадная тяжесть поселилась в животе Ивана. Сначала он скромно понадеялся, что отпустит. Где-то там, в десятке километров, Любочка скоро заканчивает работу.

Поскольку все общественные туалеты находились в центре, то Косых ускорил шаг, желая добраться до близлежащих глухих кварталов, так угнетенных временем, что двухэтажные дома с деревянными наружными лестницами казалась об одном этаже только, а подворотни походили на древние, населенные огромными змеями пещеры. В этих-то подворотнях Иван и чаял своё спасение. А от реки несло такой задорной свежестью, что кружило голову и хотелось броситься в темно-синие волны, или обернуться чайкой и парить, расставив крылья.

Вдруг в Иване проснулась культура. Он решил зайти в ближайший дом, позвонить в первую же дверь и сообщить о своей нужде. Стало ему стыдно, как же он сразу об этом не подумал, а искал подворотню.

Сердце легло к желтоватому домишке за палисадником. Косых не обращал внимание на подробности. Увидел дверь в единственное парадное, толкнул и вошел. Внутри темно было, лестница крутая, каменная – поднимался, держась на всякий пожарный за перила. На нижнем этаже в сумраке ни дверей, ни звонков он не разобрал, нашарить рукой тоже не сумел, поэтому и взошел на второй этаж. Туда свет попадал из окна лестничного пролета. Позвонил в квартиру номер четыре. Скоро из-за нее старушка, спросила глухо и встревоженно:

– Кто?

– Санинспектор! – бодро ответил Иван.

– Не надо нам, – и затихло всё. Косых постоял, потом сказал:

– Я пошутил! Пустите пожалуйста! Мне в туалет очень нужно.

Молчание.

– Что вы, не люди?

Позвонил в следующую дверь. Затем в третью, снова в первую.

– Да что же это?

Будто на ходулях, Иван осторожно сошел по лестнице и покинул дом. Солнце ударило ему в глаза, он заслонился рукой и понял, что дальше не сделает ни шагу. Вернулся в парадное, в темный предбанник и стал расстегивать штаны. А через минуту его сцапали – дюжий, дышащий "Беломором" дядя в тельняшке, с первого этажа, и какой-то чахлик с квадратной челкой и большими глазами, еще сильно матерился. Отвели Косых в милицию, где отделался штрафом.

Они с Любой договаривались встретиться прямо у кинотеатра под названием "Каштан". В семь. А было уже восемь. Иван так спешил, что у него заболело где-то сбоку, и он шел, держась за ноющее место, но ходу не сбавлял. Представлял, как Любочка ходит вдоль афиш, великодушно ожидая. Может быть, она купила себе ириски и жует их, дабы скоротать время?

У кинотеатра никто не стоял – до начала следующего сеанса было далеко. Иван подумал, что Люба могла пойти сама, и прождал – пока люди не стали выходить. Любочки среди них не было.

На базар он не являлся боле, откладывал. Хотел собраться с духом и снова показаться, с ветвью, и Любочка конечно же спросила бы:

– А что же раньше не пришли?

А он, смущаясь, сказал бы:

– Да как-то стеснялся.

Корень зла Иван усмотрел в недостатке туалетов. Не с расстройством желудка надо бороться, ибо причин на то много и всех не победить. Надобно строить больше сортиров. Косых мыслил далее – почему в городе мало туалетов? Неужели их трудно строить? Нет, ответил сам себе, их, расположенных зачастую вне покрытия канализационной сетью, трудно чистить. Вот ежели бы всё помещаемое в них добро куда-то чудесно девать...

У Ивана были кой-какие наработки по физике. Но тут война грянула. Даже в окопе, как выдавалась свободная минутка, Косых доставал тетрадки, химический карандаш, слюнил его и писал – и ходил с вечно темным языком. К концу войны, пережив во время контузии научное озарение, о коем помалкивал, Косых в теории разработал приборы, названные им "прорубями" или "квазилюками". Прибор выглядел как диск, как монета диаметром с канализационный люк. При некотором давлении на него, давящий предмет или жидкость оказывались в ином пространстве, природу которого Косых не постиг, но знал – туда можно сбрасывать всё, что угодно. У Ивана была небольшая модель квазилюка, размером с крышку банки для консервации. Он мог засовывать туда руку, однако не мог голову – чтобы посмотреть, что внутри.

После войны Косых, как был, в кителе и кирзовых сапогах, пошел в Академию наук со своими тетрадками и моделью. Показал воочию – прорубь безмолвно проглотила чернильницу со стола старорежимного профессора.

Ему дали в институте целый отдел, помощников – занимайся! Вскоре первый квазилюк был готов. Иван опускал в него голову, но как ни старался что-либо различить, не смог, хоть однажды вроде бы углядел далеко внизу, в темноте, поле и двускатную крышу домика.

По всей стране началось сооружение туалетов замкнутого цикла обслуживания. Во внутреннее хранилище – водонепроницаемый выгреб – помещался квазилюк. Когда уровень нечистот поднимался до определенной отметки, жидкость начинала просачиваться в люк – и так пока масса опять не становилась достаточной для того, чтобы люк выдерживал ее.

Косых получал премии, возглавил закрытый институт, однако на Косых же посыпались все шишки, когда в туалетах нового образца стали пропадать люди.

Косых вошел в особую комиссию по исследованию опасности туалетов, оборудованных квазилюками. После трех лет работы и во многом благодаря людям в штатском, добровольно подвергавших себя опасности, посещая парковые и вагонные туалеты, комиссия выяснила тревожные сведения.

Некие человекообразные существа – для удобства их окрестили бабаями – появляются из люков и утаскивают туда людей. Бабаи могут использовать квазилюки как двери между туалетами, вероятно перемещаясь в пространстве, скрытом под люками.

Исследования показали, что, испытывая сильнейший ужас, человек съеживается. Недаром известны случаи, когда перепуганные воры пролезали в узкие лазы, форточки и трубы. Бабаи пугали людей, те уменьшались и протаскивались через очко, а оттуда уже в квазилюк и пропадали бесследно. С оборудованными квазилюками клозетами в поездах дело обстояло иначе – люди не пропадали. Вероятно, бабаи не желали лишнего внимания.

Было установлено, что проникновение с обратной стороны люка возможно лишь во время слива внутрь его, поэтому Косых предложил простое, но действенное средство – все туалеты с люками перевести в режим обычных, и с помощью илососов производить забор нечистот прежде достижения опасного уровня.

Таким образом отрезали доступ новым бабаям, но уже проникнувшие – остались и, неуловимые, представляли опасность хотя бы своей таинственностью. Ученые пытались связаться с ними, взялись за дело и военные – но о последнем до Косых доходили лишь отрывочные слухи. Между тем Иван открыл новое свойство квазилюков, которое он назвал "эффектом прыгающего камешка". Когда угол приложения силы был острым, помещаемый в люк предмет как бы нырял в пространство и выныривал из ближайшего люка в направлении, противоположном вектору приложения силы. Чем больше была сила, тем на большее число люков мог переместиться предмет.

В то время – весною – в доме, где жил Косых, объявился старичок – темный, горбатый, в рабочем халате. Поселился на чердаке. Соседи носили ему туда харчи, а он жег свечи и таскал на чердак стопки перевязанных бечевкой книг, спасаемых из пункта приема макулатуры. Где брал деньги – неведомо, но дворовые пацаны твердили, что он колдун и владеет пятаком неразменным. Прозвали старичка дед Карась, потому что любил он присказку:

– Ну что, караси?

Порой Карась сиживал на лавочке напротив дома, под кудрявой березкой. Охотно разговаривал, ругал ученых – дескать, они всех обманывают, никто в космос не летает, небо твердое:

– Сказано было – твердь небесная.

Звезды же сделаны, наверное, из фольги и к нему приклеены.

– А чем не объяснение? – вопрошал дед Карась.

Как-то поутру, перед рассветом еще, рабочий завода "Красная кузня" Петров пил в кухне чай и видел из окна, что Карась вышел из парадного и, озабоченно оглядываясь, подошел к березке. Вынул нож и стал освежёвывать дерево. Рабочему не хотелось кричать и всех будить, поэтому он, наспех одевшись, выбежал во двор. Дед Карась к тому времени ловко срезал бересту.

– Ты чего делаешь? – спросил Петров. У Карася затряслась борода. Тыкая вперед ножом, с закипевшими ненавистью глазами, двинулся он на Петрова. И с хрипом, через нос, выпалил:

– Отойди я психический!

Петров начал отходить и успокаивать старика, а когда зашел в парадное, то захлопнул дверь и, держа ее руками, смело разразился бранью.

В тот же день Карась пропал. На чердак он боле не возвращался, а книги его взял себе Косых, перебрать на досуге. И вычитал некую истину. Стали замечать, что переменился его взгляд, приобретя светлую прозрачность. Глаза смотрели в мечту. В институте оставил свой отдел и попросился на место сторожа. Директор, не желая терять ценного сотрудника, да и заподозрив, что Косых попросту хочет наедине еще более отточить физическую мысль, согласился.

А Косых надумал жениться и обратился к настоящей свахе, Людмиле Павловне. Давно на пенсии, молодящаяся, она жила в частном доме на краю города, и подрабатывала разными способами – вязала на заказ свитера и шарфы, снабжала базарных торговок листиками редких фиалок, держала коз и продавала ихнее молоко.

Увидев, что Косых – человек застенчивый да переборчивый и что барышню в пару ему подобрать ой как трудно, Павловна сказала:

– Вы хотите, чтобы я воевала за вас. Вместо этого предлагаю вам взять оружие в свои руки!

– Как это? – Иван удивился.

– Сладкая наука любви! – пояснила Павловна, – Я научу вас варить варенье.

По заверениям свахи, невесты, подобно мухам, слетаются на отлично приготовленное варенье. Мужчина, который делает на зиму сладкий запас из нескольких десятков банок – это крепкий хозяин, жених завидный. Косых вступил в дачный кооператив и заимел садик на тихой Верболозной улице, рядом с высохшим болотом – площадью из черной, потрескавшейся грязи, окруженной могучими ивами. В том саду Иван развел разные ягодные кусты, а деревья и так были, купно с жилищем – деревянным домом об одной комнате. Уже весной Косых из городской квартиры переселился на свой участок и принялся за работу – сажал, вскапывал, подрезал, белил, носил из сарая на двор и обратно лопаты, сапки и грабли. Из досок смастерил лестницы-стремянку. В скапках, однако надёжную.

Конечно же, на первый год Иван не дожидался урожая, а варил сладости из покупных фруктов. Ближе к зиме начал знакомиться с женщинами, на свидание приходил с маленькой баночкой варенья и намекал, что дома у него – намного больше. Пригласив даму к себе на квартиру, Косых включал легкую музыку и вел подругу в кладовую, где жестом волшебника указывал сначала в одну сторону, потом в другую – на полки с десятками банок. Каждая была с бумажной наклейкой, где указано, из чего это варенье, урожай какого года, и когда сварено.

– Выбирайте! – Косых дьявольски играл бровями.

Прихватив несколько банок, шли на кухню. Косых усаживал даму на табурет, давал большую ложку и говорил:

– Ешьте, не стесняйтесь!

А сам подкладывал себе под бороду кулак и умильно наблюдал, иногда поясняя:

– Это крыжовник сорта "африканец". Его не берет мучнистая роса.

Или:

– Знаете, что я туда положил? Корку граната!

Позже Косых обзавелся расписной, якобы палехской ложкой, которую и предлагал гостьям, а варенье отливал в особую круглую посудину из дерева, всю в разводах. И говорил мечтательно:

– Так в старину едали деды...

И дама хмыкала, облизывая варенье с верхней губы. Чтобы еще более оказывать впечатление, Косых оборудовал кладовую хитрым устройством – открытие двери приводило в действие спрятанный на антресолях патефон. Игла опускалась на пластинку, звучала ухарская народная музыка с гармоникою, присвистами, под которую хотелось заломить шапку и пуститься по кругу. Косых начинал подергивать плечом, будто бы всё естество его желало плясать, загадочно улыбался и решительно предлагал:

– Вввваренье!

В свободное время Косых отправлялся на книжную барахолку – Чукотку – где рылся в букинистических развалах в поисках дореволюционных книг по садоводству. Они были для него тем ценны, что обходили стороной химические удобрения, которые Косых стал почитать на зло. На другой год вычитанное стал претворять в жизнь.

А на соседней даче тоже почти безвылазно обитал пенсионер Сбитнев – вечно нахмуренный, в спортивном костюме, с усами, похожими на обувную щетку. Он таскал ночами какие-то мешки, в глухую полночь выходил на перекресток, втыкал посередке нож и сжигал бумажку, а когда цвёл сад, то украшал ветви елочными игрушками, дождиком серебристым да серпантином. Этот Сбитнев заметил на участке Косых змею и сообщил ему.

– Какие тут змеи? – удивился Косых, – Разве что уж может быть.

– Да нет, гораздо больше! – ответил Сбитнев и на метр развел руки с вытянутыми указательными пальцами.

– Так что делать?

– Сначала молоко в блюдце налей и понаблюдай. Змеи молоко любят.

Косых так и сделал. Была уж осень спелая, наливались на огороде кабаки, тяжелели яблони, груши, лист желтел. И рано утром встретил Косых у себя в саду не змею, но громадного червя. От испуга взмахнул Косых на него лопатой, но застыл, услыхав человеческий голос:

-Старым я похож на валенок, юным пловчихе в шапочке подобен, а младым выгляжу как червь, разгадай меня!

– Ты кто?

– Макар. Был я обычной гусеницей плодожорки яблонной, химикатов отведал особенных и остановился телом в развитии, но ум мой дальше пошел и уразумел я, что оставаясь дальше в яблоке, найду погибель свою. Покинул аз яблоко и отправился странствовать из сада в сад.

От плода к плоду рос Макар, наливался силою. На даче профессора Грыжова попал в дом, там библиотека. Макар выучился читать. Всю зиму, пока хозяев не было, сбрасывал с полок книги, листал, сокращаясь. Открывал для себя мир. И задумался – а как быть дальше? Если раньше велика была вселенная, то теперь сосредоточилась она до размеров частного сектора, которого Макар не мог покинуть. А хотелось – дальше, больше! Жажда жизни обратилась влачением. Ползая из сада в сад, Макар прибился к участку Косых, где обрадовался деревьям, свободным от враждебной химии.

В Косых проснулся ученый:

– Я покажу тебя миру, а мир покажет тебе себя! Отправляемся в Академию наук!

– Нет, – опечалился Макар, – Там погубят меня. Хочу жить в обществе незаметно. Может быть, в чьей-то квартире.

Косых с дачи перебрался домой и вместе с банками, склянками и свежими овощами тайком пронес чудесную гусеницу. А потом соседи стали примечать за Косых странное. Перестал здороваться, или на приветствие глупо улыбался. Делал зарядку на балконе, чего раньше за ним не водилось. А потом взял и съехал, поменяв квартиру на комнату в коммуналке, а заодно фиктивно женился и, взяв фамилию жены, стал Панафёдовым.

Рассказывал это Заречному с улыбкой, так что понял тот, кто перед ним. Схватил целитель Панафёдова за горло и крикнул в глаза:

– Вылезай! Отпусти учёного!

Изо рта старика высунулась тупорылая трубка с ножками снизу и пихнулась Заречному прямо в глотку. Того вдруг осенило. Панафёдов нарочно ему рассказал. Старое-то тело износилось, новый дом нужен. Почувствовал во рту щекотное шевеление. Одной рукой гусеницу схватил, а другой начал Панафёдова отталкивать. И стояли два человека против друга, и огромная змея между ними, соединяя. Заречному зубы сомкнуть бы, тщится! Но пересилил, и так назад к стене, сокрушая табурет, отлетел, а Макар треснул, напополам разорванный. И одна часть его затихла у Заречного меж челюстей, а со второй, наружу торчащей, Косых, руками шаря, упал на пол.

Теперь он работает сторожем в Академии наук. О том, что было с ним эти годы – ничего, говорит, не помню. Пишет книгу о варенье.

Заречный же, гусеницу из себя вытащив, услышал ее прощальные слова, полные злобы:

– Жаль, братца моего убили, из головы выковыряли, одна барышня, лоботомию себе сделала, или то братец сам с собой кончил, вот не знаю. А то бы пришел братец и всем вам тут показал!

В этом месте рассказа Фокин воскликнул более к прочим столпившимся вокруг целителя, нежели к самому Заречному:

– Это мне хорошо знакомо! У меня тоже есть старший брат, который вступается, если против меня совершается несправедливость!

– О какой несправедливости в моем случае идет речь? – возмутился Заречный, – Ко мне в рот лезет огромная гусеница, чтобы подчинить мой разум, и я должен это спокойно терпеть?

– Ради науки, дорогой мой! – Фокин махнул рукой, – Я думаю, что и Косых впустил червя в себя добровольно, чтобы поставить на себе эксперимент во благо всего человечества. Контакт человека и насекомого наконец состоялся!

– Ты сам насекомое, я тебя сейчас прихлопну, – пообещал целитель, но Фокин юркнул в толпу.


10


Бубновы сидели утром на кухне и под говор телевизора завтракали – чай, хлеб с маслом, макароны, колбаска. А их трехлетний сын Борька развозил по тарелке кашу. Бабушка его упрашивала:

– Ложку за папу. Ложку за маму.

Сын ее, Бубнов, любяще взглянул на чадо, потом на жену. А она коснулась его плеча и сказала:

– В новостях, когда ты в туалете был, диктор сказал, что жить стало лучше.

Засияли глаза у Бубнова:

– Значит, беспокоится о нас царь-батюшка, народный радетель, болит у него душа за народ. Вот этот стол, – указал рукой на стол, – Кем нам даденный?

– Царем-батюшкой! – брякнуло дитё и рассмеялось.

– Правильно! – Бубнов задорно и точно нажал ему на кончик носа.

– Что мы без него? – продолжал, – Он и хлеб, и работу нам дает. Помнишь, мама, как раньше-то было?

– Помню, – вздохнула мать, – Отец твой с утра до вечера... А ты еще маленький тогда...

– И потом – как всё переменилось!

Бубновы приехали в Княжие Бары после того, как царь всплыл на подводной лодке у берегов столицы, вышел в сопровождении контролеров – подобных ангелам – и стал править. Отец Бубнова хорошо заработал, посещая с корыстной целью попеременно анатомички на грани закрытия и столичные точки продажи беляшей. Сын его был тогда маленьким и ездил на трехколесном велосипеде. Даже зимой – думали, пойдет потом в большой спорт. Однако он выбрал другую профессию.

Позавтракав, Бубнов наскоро оделся, надушился одеколоном и выскочил из квартиры. За опоздание на работу – честный штраф. Надо спешить. У выхода со двора маячила голубая цистерна "Рассвета". Бубнов проявил несознательность и пошел через пустырь, на соседнюю улицу.

Остановка троллейбуса. Неподалеку – большой плакат, там с удалью глядит царь-батюшка, в отороченной мехом шапке с позолотою, а надпись спрашивает: "Кто в доме хозяин?".

Когда остановился троллейбус, к дверям подошли билетеры с рулонами талончиков на шеях. Пропускали пассажиров по одному и поясняли:

– Да, сегодня дороже! Больше платишь – богатеет держава!

Внутри. Бубнов привычно сунул намозоленные запястья в свисающие с поручней браслеты, зубчатым колесиком накрутил счетчик – сколько надо проехать остановок, прищурил глаза от короткого укола и заснул, повиснув. Перед нужной остановкой проснулся от электрического удара, расстегнул браслеты – а к тому времени и двери приветливо раскрылись. Иди в мир.

Конечно, не центр города, но довольно близко и так же шумно. От суеты бибик рябит в глазах. Железные, движутся, движутся. Когда-то у Бубнова заболели уши. Заткнул их турындами и пару дней так ходил. Всем рассказывал – как на природе, душой отдыхал. Потянуло даже на поэзию. Сочинил стих и на другой день забыл, но было приятно.

Работа – частное бюро улыбок – в каменном доме, зажатом впритык между такими же. Заходит, поднимается по лестнице на последний пятый этаж. Встреча с сотрудниками.

– Слышал? – спросил Ковякин, – Говорят, царь жаловать будет.

– Что жаловать?

– Земли, титулы.

– Что ж он раньше не жаловал?

Ковякин помрачнел:

– Значит, были другие... Государственные заботы.

Бубнову не нравился Ковякин. Он якобы лучше улыбался и поэтому работал уровнем выше – вел курсы на местах. Обучал сотрудников магазинов, банков и ресторанов десяти улыбкам на все случаи жизни. Бубнова же каждый день посылали на новые задания. То надо было изображать счастливого покупателя, и Бубнов по сто раз на день, улыбаясь, со свертком в руках покидал гастроном – чтобы тотчас же вернуться через черный вход – и снова выйти. Торчал на главной площади – для усиления атмосферы добра и счастья. Если дело было летом, в жару, то его застывшая улыбка выглядела оскалом замерзшего в капкане зверя. Могли еще послать ходить вдоль плакатов, улыбаться и качать головой.

Бубнов покрутился, подождал, получил задание и отправился на улицу Польскую стоять около кафетерия с чашечкой кофе и отпивать, блаженно улыбаясь. Ехал по карте, следуя отмеченному картографом Петром маршруту. Перед выходом всем оптимистам, как называли друг друга сотрудники, выдавались карты, где кружками отмечались места работы, а внутри кружка прописывалось время начала и окончания. Пунктирные линии, пробегая на карте по улицам, соединяли кружки в систему плотной занятости.

Картографов в бюро знали почему-то исключительно по именам. До этого был картограф Денис, темно-рыжий и волосатый, с бачками и бледным лицом. Носил он длинные плащи. Толковый был человек, хотя и рассказывал о себе, что нашли его в капусте. А с приходом на должность Петра началась путаница – он посылал оптимистов на места окольными путями, часто рисовал кружки не там, где надо.

Но в этот раз Бубнов прибыл к кафе без приключений. Тихая улица неподалеку от центра города. Старые дома с высокими этажами, под стать им липы, уже закованные в земляные квадраты в кандалах из бетонных брусьев. В заведение, на подвальный уровень, спускается подлая лестница. Бубнов зашел туда, получил бесплатную чашку кофе и вернулся наружу.

Теперь следовало излучать радость. Подойти к этому делу артистически. Бубнов представил себе, что он ждет тут девушку на свидание. Вот он глядит на салатовые листочки, прущие из веток там, где еще вчера были почки. По веткам скачет птица, названия которой Бубнов не знает. Чирикают воробьи – радуются солнцу, пьют воду из лужи. Точёными движениями вертит головой с упёртыми глазами-бусинами ворона. Сейчас она полетит к мусорнику, поживиться. А чем сыт воробей?

Бубнов коснулся губами чашки, пробуя, чтобы не обжечься. Пить можно. Отхлебнул, вздохнул сладко и улыбнулся. Это ничего, что прохожий далеко и не видит. Надо быть в роли. Только так.

Из кафе вышла девушка. Волосы собачьей будкой, вокруг шеи шарф. Брови хмурые – задавит. Встала перед Бубновым и низким голосом сказала:

– Можете спуститься со мной? С вами хотят поговорить в очень милой компании.

– У меня вообще-то работа, – ответил Бубнов.

– Это мы вас наняли. Вы можете заработать намного больше.

– А что от меня нужно?

– Только то, что вы умеете – хорошо улыбаться.

– Ладно.

Бубнов последовал за девушкой. На лестнице спросил в спину:

– Как вас зовут?

– Вакса.

Бубнов решил, что она в прошлом брюнетка. Потому что сейчас – нет, перья с проседью. Внутри, прошли через запахи, длинным проходом, по сторонам коего деревянные столики. И так несколько комнат. В самой дальней, примыкающей к служебному помещению за разрисованной фломастерами дверью, вокруг большого стола собрались изобретательно одетые люди, в основном молодые и многие с вычурными прическами.

– Здравствуйте, – сказал Бубнов. Все наперебой стали протягивать ему руки да пожимать, называясь, прозвищами.

– Егор! – говорил конопатый, курчавый, с глазами голубыми, небритый до крайности, по виду вовсе не Егор.

– Пантер! – таял улыбкой большеголовый, с потной ладонью.

– Аманда, – скупо кашляла пожилая, вся в сережках и булавках, с ртом таким хищным, будто хочет грызануть и разжевать.

– Что вы думаете об анархистах? – спросила Вакса.

Бубнов сделал неопределенный жест:

– Ничего почти о них не знаю.

– Мы анархисты. И вы нам нужны. Мы давно к вам присматриваемся, – сказала Вакса, – Через Ковякина, это наш человек.

– Тогда зачем вам я? Он куда больший профессионал, даже курсы ведет.

– Бернард Шоу сказал, что кто умеет – делает, а кто не умеет – учит.

– Известно ли вам, – подал голос человек, похожий на матерого бугая, застёгнутый однако на все пуговицы рубашки, – Где именно Ковякин ведет свою преподавательскую деятельность?

– Нет.

– А нигде. Мы платим деньги, он идет по свои делам. Одна видимость.

– И зачем это всё? И почему именно я?

– Вы колеблетесь, – сказала Вакса, – Вы человек, который может сделать шаг в сторону.

– Что надо будет сделать?

– Нам нужна ваша обезоруживающая улыбка.


ГЛАВА XVII, ЛАНДЫШИ


1


Еще утро. Ковякин, Вакса, Бубнов в кабине только что угнанного "Рассвета". За баранкой Ковякин, в кожаной кепке. На приборной доске, кроме прочего – индикатор заполненности цистерны. Ровно наполовину.

План таков. Пока не спохватились, доехать до Института изучения метеоризма и взять у больных кровь. Затем оставить бибику на видном месте и скрыться.

Бубнов был как во сне. Думалось – неужели это он участвует в этом? Вместо того, чтобы пойти на работу, встретился с другими участниками заговора в одном из захолустных дворов близ дачи Чижова. Ковякин и Вакса надели респираторы – чтобы не узнали, а Бубнову следовало поражать, и лицо его осталось открытым.

– Мы отвергаем насилие! – объяснила Вакса накануне.

"Рассвет", нутряно жужжа мотором, заехал во двор, остановился у пустыря с натянутыми поперек бельевыми веревками, где сушились штаны, рубашки и пододеяльники. Рядом – глухая стена здания, выкрашенная в цвет поблекнувшей зеленки. Оператор зашел к пульту за цистерну, чтобы выпустить из нее щупальца. Жители еще не появились из дому – все были несознательные, оттягивали, не спешили.

Бубнов подошел к кабине.

– Сейчас, – сказал ему через окошко водитель, – Уже готовим.

Бубнов улыбнулся.

И вот они уже в бибике, и едут, и едут быстро. Тут недалеко. А пока, под сопение респираторов, Бубнову на ум приходит вчерашнее. Как заново родился, узрел всеобщую несправедливость. Царь-батюшка-то, по надежным слухам, в кровавом бассейне купается! Вот зачем кровь по утрам собирают. Героические люди анархисты, заражают друг друга разными хворями и сдают соки жизни своей, надеясь царя через это умертвить. Но слишком много здоровой кровушки против черной. И нужна такая болесть, чтоб проняло обязательно, чтобы всю другую кровь тоже перепортила. Заразное и неизлечимое.

– Только одна царапина, – говорил Пантер, – Только одна жалкая царапинка на его теле!

– Или если случайно глотнет, – добавляла Вакса.

Конечно, Бубнову не сразу это рассказали. Вначале долго припоминали какие-то забавные случаи о незнакомых ему людях. Как потом сказали, чтобы он расслабился и почувствовал себя как дома. Но Бубнов стал скучать, среди бесконечных слов и табачного дыма. Когда Бубнова совсем начало клонить в сон, Аманда повернулась и сказала:

– Вы думаете, мы просто так сидим и шутим? Нет, мы всё время наготове. Будет дан сигнал – и мы встанем, как один штык!

И разговор резко повернулся. Поначалу Бубнов даже возражал:

– Как же, а ведь царь-батюшка, за народ наш радетель...

Но анархисты как веером раскладывали перед ним свои мысли, и на стол клали брошюры, водили по строчкам вылезшими из перчаток пальцами, а после пальцы эти устремляли то на Бубнова, то в дали незримые, а то на образ врага, в склочном сигаретном дыму критикой нарисованного. Кончилось всё тем, что Бубнов отрешенно воскликнул:

– Долой! – и выбросил вверх кулак.

Между тем "Рассвет" повернул в узкий наклонный переулок. По бокам дыбились здания, назначение коих сложно было определить – не то жилые, не то кухни с трубами, не то котельные, и всё это из унылого старого кирпича вперемежку с бурыми дверьми. Косых досок заборы поваляй-поваляй мя, расстроенное пианино зубья пересчитывает, музыка сердечной радости и разрушения. И как находка – в одном месте касается переулок заветной ограды дачи Чижова!

И с той стороны уже подходят – с виду обычные люди.

– Они совершают подвиг, – тарахтит через респиратор Вакса. Действуем быстро и решительно. Она выбегает из кабины и – к пульту. "Рассвет" щупальцами ощетинивается. С той стороны, подходят к толстым, квадратным в разрезе прутьям – Ябеда, Понт, Гаврюхин, другие – каждый засучив рукав – и вытягивают руки на наружу. Вот вена моя, пей! Бери зло на службу добра и правды. Щупальца мягко качаются и тянутся к теплому, тёмной тягою. Насыщается.

На другой день газеты встревоженно спрашивали шапками вроде: "В столице орудуют вампиры?". Героем многих статей был Ковякин, скромный работник бюро улыбок. Как всегда следовал на работу по намеченному маршруту. Но он парень наблюдательный и заметил, что бибика "Рассвет" едет как-то странно, слишком медленно, петляя из стороны в сторону, будто ею управляет пьяный или ребенок. Остановился, присмотрелся – за рулем не обыкновенные санитарные водители, а отморозки в уродливых резиновых масках графа Дракулы и прочей нечисти. "Наверное, наркоманы украли бибику!" – подумал Ковякин. Жизнь граждан в опасности – их могут задавить. Кроме того, похищены материалы для анализов, могущих сохранить человеку здоровье.

И он решился. "В такие минуты человек становится смелее", – писала журналистка Ломова, – "Ковякин догнал бибику и повис на зеркальце. Случайно повернув его, Ковякин к ужасу обнаружил, что в нем отражается пустая кабина! Конечно, он не верил в вампиров и всякую чертовщину, но увиденное поразило его. Несмотря ужас, сковавший Ковякина, он нашел в себе силы просунуть руку через открытое стекло на дверце и схватил водителя! Завязалась борьба!".

Ковякин вытащил противника и выбросил на асфальт, а сам, сев за руль, спихнул на другую сторону второго злодея, и намеревался отвезти "Рассвет" в милицию, однако на дорогу перед ним бросился и лег журналист-радикал Битюгин, возмущенный поздним пребыванием "Рассвета" на улице. Ковякин объяснил, в чем дело.

– Да вы же настоящий герой, – сказал Битюгин, – Надо устроить пресс-конференцию!

И побежал к телефону-автомату звонить коллегам, хотя Ковякин с присущей истинным героям скромностью отнекивался. Что вы, ему ведь на работу нужно! Да какой там подвиг? Каждый человек на его месте должен был поступить так же. Видишь угнанную машину – препятствуй!

Вскоре нашлись и облапошенные санитары-операторы "Рассвета", которые поведали, что нападавших было около десяти человек. Операторы отбивались, как могли, но численный перевес был на стороне подонков в масках. Сотрясли санитарам мозги, сломали несколько ребер и ругались... Матерно.

Спасённый "Рассвет" был торжественно передан делегации с важным человеком во главе, под звонкое пружинное клацанье фотоаппаратов, отрывочные улыбки и неожиданные вопросы:

– Скажите, теперь вы будете больше внимания уделять безопасности работников передвижных кровесборных пунктов?

– Конечно, мы уже работаем над этим.

– Можете ли вы гарантировать, что эта, спасённая сегодня кровь, не испортилась и подвергнется обычной процедуре проверки?

– Конечно. Кровь не портится так быстро. Хочу ответственно заявить, что все собранные образцы пойдут в ход!

– Что представляет собой новая модель "Рассвета", прототип которой вы получили неделю назад? Почему мы не видели ее на улицах?

– Это полностью автономная бибика, которая ездит по городу сама, без нужды в водителе или операторе. Пока это всё, что я могу сообщить.


2


– А почему именно "Лучик"? – спросил Ноликов. Сидели за большим деревянным столом под керосиновой лампою – он, Горемысл, а еще крепкий невысокий бородатый мужчина, которого называли дядя Слава, и молодая женщина с темными волосами, представившаяся полностью – Дария. Не Дарья, а Дария. Глаза большие и круглые.

Дядя Слава смёл со стола крошки в волосатый кулак, потом разбросал и ответил:

– "Луч надежды" знаете выражение? А мы скромнее.

Ноликову уже рассказали коротко историю поселения. Коммуна возникла на месте лесничества, четыре года назад разрушенного грибниками. От прежних хозяев осталась конюшня с четырьмя лошадьми, и кое-какие постройки. На просеке поселенцы выкорчевали пни и пустили землю под пашню и огороды. Хотели еще развести сад.

Уже второй день Ноликов присматривался. В коммуне было человек сорок, разного возраста, однако не старики. Николай встретил нескольких подростков. Люди ходили как сонные. Угловатые костяки поселенцев, на которых одежда сидела мешками, запавшие щеки, усталые движения. Младшие называли старших дядями и тётями. Большинство не стриглось и не брилось, отчего волосы были даже не жирными, а покрытыми слоем пыли и придавали им тяжесть и объем. У некоторых на головах, казалось, огромные, из свалявшегося искусственного меха шапки в колтунах. Но дядя Слава держался особо. Он это всё придумал и носил поверх редких волос бойкую ушаночку, а чистая, уже седая борода у него волнами покрывала на груди клетчатую рубашку, и Ноликова всё подмывало спросить, не завивает ли он бороду плойкой?

Там, где на груди у человека ямка, борода раздваивалась и в проеме краснела пуговка, а по обе стороны вспухали карманы, набитые разными хозяйственными бумажками и карандашами, а также скрепками, резинками и веревочками. Открытым у дяди Славы была только часть под шапкой и до усов, переходящих в ту же бороду. Глубоко посаженные глаза, впрочем под большим, открытым лбом, смотрели твёрдо и цепко – а если выдержать взгляд более трех секунд – даже жестко. Говоря, он часто показывал свои пухлые, крупные руки с холеными ногтями, и если бы Николай не видал, как дядя Слава сам крутится по хозяйству, то заподозрил бы в нем белоручку.

Круглый день дядя Слава ходил по дворам, подсчитывал, давал задания, показывал. Увидит, как двое пилят бревно – возьмет у одного пилу и объяснит тихо, сам сосредоточившись на работе:

– Надо держать вот так прямо, а не вкось, иначе лишнее пилишь. И тяни медленнее, чтобы полотно сильно не нагревалось. Тебе надо учиться. Повышай производительность труда!

В час дня, накануне обеда, он собрал всех около главной избы и прочитал, бередя души голодом, лекцию о производительности труда. Прикрепив кнопками к дощатой двери лист бумаги, нарисовал на нем схему из квадратов, соединил их стрелками, тыкал туда пальцами. Все слушали, Горемысл громко одобрял возгласами:

– А что, это верно! Твоя правда!

А Ноликов всё присматривался. И вот сейчас, за вечерним разговором, спросил тот вопрос, что давно ныл в груди:

– А производите больше, чем потребляете?

– Пока да, – дядя Слава огорчился, – Не удается вести строгий расчет. Стало быть и сил тратим больше, чем надобно. Опчество должно жить в гармонии, а ее достичь можно только научным подходом ко всякому делу. Подсчитай, смекни – а потом уже сделай.

– И куда лишнее деваете?

– Приходится потом выбрасывать. Солим, маринуем, но съесть всё не успеваем. Природа-то щедрая.

И помолчал, дав представить солнце, нагревающее лучами землю, ползущую оттуда зеленую траву, шевелящийся под ветром звонкий колос, спящую в земле красавицу-брюкву.

– У нас пища распределяется по науке, – сказал дядя Слава, – Каждому по потребностям. Но потребности эти определяются научным методом. Он не придуман лично мною, а выведен формулами во многих книжках. Я только свёл их воедино. Как ты думаешь, сколько листов капусты нужно человеку в неделю?

– Не знаю, – признался Николай.

– А как бы ты прикинул?

– Без понятия.

– Надо учитывать много факторов. Потребность организма в полезных веществах и фактор счастья, возникающего при виде белой цельной головы капусты – душа радуется, когда на нее глядишь.

– Знаете, мы рисуем овощи, – сказала Дария, пошла к стенной полке, достала из книг стопку листов и выложила перед Ноликовым. На бумаге цветными карандашами изображались веселая морковь с глазками и улыбчивым ртом, такая же очеловеченная свёкла, пляшущие картофелины, и даже сценка, где заносчивый лук-порей окружен скромными огурчиками и довольными, румяными помидорами.

– Ну, что скажете? – дядя Слава оперся локтями об стол и весь подался вперед.

– Искренне, – ответил Ноликов, – Это всё очень искренне нарисовано.

– Шелуха мудрствования слезает тут. Мы нутром живем, – дядя Слава стал какой-то широкий и тяжелый, глыба.

– А есть ли у вас дальняя цель?

– Купить второй трактор!

– Нет, я в широком смысле. Я о переносе вашего опыта вовне. Вовлечение в дело широких масс.

– Так ведь строй не позволяет! Мы от строя и бежали-то сюда.

– Стало быть, вы только для себя лучшую жизнь строите?

Дядя Слава встал – половицы скрипнули. Зевнул и сказал:

– Ну, спать пора. Мы тут по-крестьянски, подымаемся рано.

Дария принялась собирать со стола. Горемысл устроил на лавку вдоль стены котомку свою – вместо подушки, и лег, чуть согнув ноги. Ноликов вышел во двор подышать и услыхал вслед голос дяди Славы:

– У нас не курят!

Настойчиво так сказал. Николай примостился под домом на толстом, с ободранной корою, бревне. Оно служило скамьей. На темно-синем небе стеклянной крошкой рассыпались звезды. Воздух еще дышал зимою, талой водой, которую впитала земля. Дверные петли дважды крякнули. Рядом с Ноликовым уселась Дария, и недовольно глядя вперед, заговорила:

– Зачем вы обидели учителя? Лучшая жизнь, для себя... Всегда сначала строится маленькая модель, на ней ставится эксперимент, и только в случае успеха переносится в полном масштабе, как вы не понимаете?

– Он же мне ничего не сказал про эксперимент.

– У нас тут неподалеку живет колония ежей. Мы построили наземные скворечники, стали раскладывать пищу – и туда пришли ежи, заселились. И рядом с пищей, каждый день недели мы втыкаем по флажку. В понедельник – один флажок, вторник – уже два, и так до семи.

– А зачем?

– Приучаем ежей к календарю. В узком смысле – учим их счету. Потом можно будет выйти на новый уровень – доводя количество флажков до тридцати или тридцати одного.

– А ежи не запутаются?

– Вот тут и может произойти интеллектуальный скачок! Получив непривычную информацию, разум ежа напряжется, желая преодолеть непонятное, познать и – затребует новых знаний! Счёт – основа и мера. Затем мы обучим их азбуке.

– Но почему сначала числа?

– Слова подразумевают количество. Как объяснить количественные понятия без счёта? Лишь освоив число, ёж познает и букву! Я сейчас рассказываю вам не свою мудрость. Это всё содержится в работах дяди Славы. Сельское хозяйство – только одна область, знание которой он блестяще перед вам проявил. Он у нас скромный и не говорит сразу всего. Я вас очень попрошу – не судите сразу, вначале узнайте. Мы тут не в робинзонов играем, у нас всё научно. И если колония ежей не служит вам очевидным подтверждением, то, может быть, вы останетесь у нас и сами всё попробуете, включитесь в нашу работу?

Дария встала и вернулась в избу. Николай вытянул ноги, хрустнул шейными позвонками, разминаясь. Мягкий голос из темноты предупредил:

– Завтра в бане вас порешат.


3


С ночи и почти целый день шли Ноликов и Горемысл. Поляны в лесу – как озера травяные. Обходили болото. Снаружи березовая роща, а внутри топь гнилая. Ступит зверь лапой, и в ямке темной снизу быстро поднимается вода – оттуда зверь и пьет. Потом всё больше стало камышовых лугов. Застыли волнами кочки, невидимые в острой поросли сухого аира да камыша. А тронешь балаболку на верхушке, так и сыплется прахом, летит на ветру.

Уже солнце показалось новой медной монетой, когда выбрались к узкой реке. Тот берег был выше, суглинный, поросший сверху мятликом, чередой да свечами прошлогоднего коровяка. По гребню шел мачтовый сосновник, густой и нестройный – за стволами передних деревьев будто черная стена. Несколько берез подле приютились, дребедя мелкой листвой и шурша сережками.

Через речку – не мост, а бревна в дно вбиты, срубом кверху. Через пни эти волны слюной перекатывают, скользко наверное. Хочешь перейти – скачи.

– Вот так препятствие! – сказал Горемысл.

– Нам именно туда надо? – спросил Николай.

– Раньше тут мосток был. Это видно основы его остались. Придется или так, либо вплавь.

Лезть в холодную воду не хотелось. Ноликов встал на руки, чтобы лучше чувствовать, и медленно, раскачивая ногами в воздухе, перебрался на другую сторону. Там же, вскочив, крикнул Горемыслу:

– Будьте добры, чемоданчик-то мой захватите!

С молитвою, воздев глаза, не шел – а словно разом, вдохновленно ступил и перешагнул Горемысл речку. И назад оборотившись, печально молвил:

– Об утрате истинного моста скорблю.

Получасом позже скорбь его усилилась. Вместо скита, в плоской сырой ложбине, где в древность было озеро, путников встретили остовы из обугленных балок. В руинах сидел благообразный старик, с прозрачными синими глазами. Одет в черное одеяние, подпоясан веревкой, на голове скуфейка.

– Приветствую тебя, Феоклист! – так обратился к нему Горемысл, – Открой нам память свою, дай испить чашу горя с тобой до самого дна!

Сели, старец подвесил над костром кипятить дырявый чайник, из которого вода капала и шипела, погибая в пламени. Рассказал Феоклист, прозванный Зимородком, что год тому скит разорил отряд лесников, прискакавший верхом на бегунах. Спортсмены высшего разряда – это было видно по дорогой шерстяной форме, по ровному темпу и дыханию. А лесники у них на закорках – камуфляжные комбинезоны с наплечниками, в руках бензопилы, на глазах очки для плавания. Как зачали они скит жечь-разорять!

Из подвалов – вот силища-то! – выбрасывали бочки с капустой, огурками солёными, грибами и катали их по земле под стоны и плач монахов. Пожгли все свечи забавы ради! Картошкой играли в бесовское жонглирование, непотребно кривляясь. Один лесник бросал кочан капусты – другой лесник на лету разрубал его пилой и потешался: "Вот как надо заготавливать!".

– Мёд не трожьте, мёд! – инок Савелий закрывал собою вход в медвяной амбарчик. Оттолкнули его бегуны, выбили дверь, мёду наелись в впали в бешенство. Даже лесники не могли с ними совладать. И такое бесчинство продолжалось три дня кряду.

После сего, большинство монахов оставили разоренное хозяйство и отправились искать лучшего пристанища, не внемля словам Феоклиста о ниспосылаемых испытаниях. Так остался старец один меж развалин царства благочестия и преуспеяния. Но скоро нашел себе душу родственную, выискался приятель и учитель.

В самом глухом буреломе, где белка не скачет – негде ей между сучьями протиснуться – обитал подвижник Мефодий Срамной. Был у него мешок желудей, съедал их старец по одному в день и был совершенно сыт. Пил капли дождевые, а в вёдрышко собственный пот. Солон, да свой. День и ночь проводил он в старой звериной норе, на ложе из веток, иногда выбираясь на свет почитать книгу.

К этому-то старцу и повёл Феоклист гостей за мудростью. Горемысл баял Ноликову:

– Я сперва хотел, чтобы Зимородок тебе о царе и о Главмаше, но раз уж сам Феоклист над собой чужую мудрость признает, то последнюю наперед выслушать надо.

И вот, порядочно оборвавшись, пришли они к норе. Вокруг темно, налезают друг на дружку ветками старые елки, много черных и сухих. Пахнет смолой. На бревне перед входом сидит человек собой стар, одет в мешок с прорезанными для рук дырками, бос, тоже в скуфейке. Бородища до пупа, на голове волосы седые во все стороны лезут! Кажется, это заговоренный дед-клад. Тряси его за бороду и посыплются золотые червонцы!

Он держит на коленях книжку. Завидев людей, читает вслух:

– "Кто еси ты, человек ли еси или бес? Что тебе имя?". И он отвеща те же речи: "Человек ли еси или бес? Что ти имя?". И Феодосей молвит ему в другие и вь третее те же речи... и Михаила противу того те же речи в другие и в третие... И игумен воспроси его Феодосей: "Как еси пришел к нам и откуду еси? Что еси за человек? Что имя твое?". И старец ему отвеща те же речи: "Как еси к нам пришел? Откуду еси? Что твое имя?". И не могли ся у него имени допытати.

Захлопнул книжку и встал. Из-за пояса вынул сзади топор, протянул Ноликову:

– В меня – кинь!

– Да вы что? – Николай брать топор не решался.

– Дееелай, – дружелюбно прокряхтел Зимородок, словно ожидая забаву, которая отодвигается только желанием Ноликова. Тот взял топор, отошел шагов на пять.

– Ну! Да со всей дури! – крикнул ему Мефодий.

Ноликов и бросил. Глухо прозвеня – кланк! топор отвалился от монаха в сторону.

– Сила веры! – восторженно пояснил Зимородок.

– Что произрастает на Руси? – спросил Мефодий.

– Не знаю, – Николай пожал плечами, – Злаки какие-нибудь, овощи. Дары лесов и полей.

– Угодники.

– Святые угодники, – подтвердил Феоклист.

– Вы один из них? – спросил Николай у Мефодия. Тот заулыбался в бороду. В разговор вступил Горемысл:

– Милый, какой же святой человек скажет про себя, что он свят?

Мефодий подошел к Ноликову, положил ему на плечи мозолистые длани свои с долгими, желтыми ногтями, вгляделся в лицо. "Старая обезьяна", – подумалось Николаю. И подвижник, резко оттолкнувшись, пустился кружить по земле перед норой, приседая, касаясь руками пола и гулко делая ртом:

– Ух! Ух! Ух!

– Прозорливец... – прошептал Ноликов. Мефодий снова встал перед ним и сказал просто:

– Спрашивай, чего хочешь?

– О царе-батюшке расскажите.

Мефодий Срамной погладил бороду, вздохнул и отвечал так:

– Цари зримые суть куклы, механизмами начиненные. Летят к ним приказы по воздуху из самого нутра истинного Молоха.

– Кто такой Молох?

– Молох есть царь!

– Загадками какими-то говорите.

– Нет, прямо! – глаза у Мефодия были задорными и жесткими.

И слушал Ноликов откровение. Главмаш был сокращением от Главного Машиниста, механического кондуктора, приведенного контролерами для управления государством. Воцарившись, механизм стал разрастаться и постепенно превратился в завод, называемый совершенно правильно Главмашем, ибо многочисленные его цеха и были частями искусственного существа. Цеха-желудки. Трубы – дыхательные пути. Сердца-насосы. Меха-лёгкие.

Для питания Главмашу была нужна кровь. Тысячи литров в день перерабатывались и заставляли поршни двигаться, шестеренки вращаться. Сотни "Рассветов" неутомимо трудились, добывая хозяину свежую кровь.

Ноликов сидел рядом с Мефодием на бревне, впившись руками себе в волосы. Крутился вопрос, зудел в голове и вырвался наружу:

– Как быть?

– Доноров умертвить! – не сказал, а каркнул Горемысл. А Срамной промолчал.

– Остановится без крови Молох! – Горемысл вытянул руку с перстом указующим и так напрягся, что задрожала она, – Ландыш в цвете! Собери ландыш, брось цвет ядовитый в водопровод города! Пьёт и уходит друг и враг, вселенская жертва во имя высшего блага избавления мира от железного господина!

– Я не решусь. Должен быть другой способ. У нас есть силы. Захватить Главмаш наверное не хватит. Но...

– Не время для малодушия! – Горемысл извивался змеей, – Новое племя придет на смену! Коммунары да грибники, да люди из городов малых – и заново населим мертвый город!


4


В роще той ли березовой, среди кудрявых красавиц, собирали Горемысл с Ноликовым да ландыша цвет белый. А у ландыша да зелен сочен лист, а у ландыша да бубенцы висят, а у ландыша да сонный дух, а от ландыша да кружит голова. Ой дурман во травах не поймай меня, не склони на землю буйну голову, не сломи мне шею о корявый пень. Яркие над сухой листвой, свежие на тонкой траве, скромные на широком листу, собираю да убежать не могу.

Не моги дышать, больше выдыхай, а глазами видь небо синее. Обопрись рукой о березы ствол, поддержи себя.

Ландыши они собрали да в кули огромные за спинами завязали, и согнувшись в три погибели понесли в город за чужой погибелью!


5


Вчера не встретили "Рассвет"! Жили не тужили в зеленом трехэтажном доме, и вот утром выходят из единственного парадного, чтоб на работу ехать кто куда, заворачивают за дом, где "Рассвет" всегда стоит. А бикики нет!

Если б сломалась по дороге, то другую бы прислали. Бывало. Постояли, собрались люди кучками, помялись и отправились по делам.

И ждет дом до вечера, остались в нем только старики да тараканы. К подъезду, между деревьев, пахнущих сырой корой, вела дорожка из потрескавшегося асфальта. Хозяйственный человек бросил поверх пару бетонных плиток, для верности. Вход в дом – двери не было – располагался чуть ниже земли. Осенью вовнутрь щедро засыпались листья, а зимой снег.

К вечеру воротились жильцы, засели за столами, уважили вниманием телевизоры, наутро проснулись – снова непонятное. Звонят им с работы, звонят друзья и просто знакомые, говорят – посмотрите на кормильца, на Главмаш, что это делается?

И многие ехали или пешком шли глядеть, а некоторые, убоявшись, оставались. Главмаш над городом взрывался, без огня и дыма, одними только неприличными звуками, сотрясая всё вокруг.

Из дворца бежали неведомо куда контролеры. Одновременно, в разных концах Княжих Бар видели царя-батюшку, без свиты, странно дёргающегося и делающего рожи. Одного такого государя переехала бибика – и лопнула под колесом голова с хрустом разбившейся тыквы. Оттуда прыснули спиральные пружины, вылезла наружу радиолампа.

Для поддержания общественного порядка, наряду с милицией были призваны отставные лесники. Вооруженные топорами, они патрулировали город. На окраине им встретились согбенные, уставшие Ноликов с Горемыслом. К ним:

– Спекулянты! Куда вы краснокнижные ландыши тащите? А ну, давайте идите сюда.

Ноликов поставил на землю свой куль, выпрямился устало и сказал тому леснику, что приказывал. Тем же выражением сказал:

– А ну, кинь в меня топор!

– Подвигом возвышен! – крикнул Горемысл.

Лесник спокойно занес руку выше головы и бросил оружие. Топор лезвием встрял Николаю посередине лба. Хлынуло красное, без звука Ноликов упал назад. Руки безвольно вдоль туловища вытянулись.

Другие лесники засмеялись одобрительно. Горемысл, размахивая своим кулем, побежал на них:

– Сокрушу!

И спустя минуту лежит его тело изрубленное, в долгих ранах – среди ландышей, кровью их окропляя.


6


Жара накрыла парк. Трава даже в тени завяла. Деревья старались держать лицо, но поникли и замерли. На аллеях скрипели младенцы, катаемые мамами. Молоко в запасных бутылочках едва не кипело. Подошвы ботинок приклеивались к асфальту и оставляли вонючие резиновые следы.

На открытой эстраде пары учились танцевать без музыки. Как нарочно, по двое стояли высокий и низкая, или наоборот. На лавках в амфитеатре отдыхали праздные люди, изредка наблюдая за безмолвным вальсом. Рядом с зеленым театром была дорожка с перилами. По ту сторону зеленым обрывом падал склон. Снизу росли клены и тополя, за пятьдесят с лишком лет дотянувшись до перил. Открывался вид на реку, на острова. Синел левый берег – далекий и плоский.

К двум девушкам возле перил подошел человек, одетый в теплую куртку. Он был заросший – борода уже с проседью, усы, нечесанные патлы. За спиной чехол с гитарой. Взялся за поручни, взглядом вперился вдаль. Одна из девушек, на сибирскую белку похожая, не удержалась:

– Вам не жарко?

– Я мерзляк.

Счел нужным представиться:

– Меня зовут Ваня, я бард. А почему язык не высунули?

– А зачем нам?

– Весной еще ведь было предписано – ходить летом в жару с высунутыми языками, чтобы прохладнее было.

– Так будто бы отменили всё.

– Ученых из "Эликтрикус Механикус Люкс" никто не отменял. Всегда с нами. Не хочешь, а позаботятся! Вы это девушки бросьте. Высунуть языки, быстро. И я научу вас играть на гитаре. Есть два основных аккорда – ре-минор и до-мажор. Сейчас я покажу...


КОНЕЦ


Киев, 10/7/2006 – 7/1/2009