Петр 'Roxton' Семилетов


К МАРСИАНСКИМ ПЕСКАМ



ГЛАВА 1, ЛЕТИТЕ НАТОЩАК


Солнечным октябрьским днем посередине Базарной площади стояла клепаная чугунная ракета, привязанная цепью к колышку в земле рядом с полосатой будкой. В которой сидел усатый, в фуражке дядька с винтовкой в одной руке и рулоном билетов, висящим на шее. А еще у него был планшет да карандаш.

К будке выстроилась очередь. Подошел черед молодого франта в бежевом костюме, в цилиндре и с тростью. Из нагрудного его кармашка торчал треугольником платок. Франт сказал:

– Желаю лететь на Марс!

– Имя! – грозно спросил дядька.

– Жан Дендро!

– Профессия!

– Праздношатающийся.

– Билет в один конец или в оба?

– Пока в один, а там посмотрим. Быть может, – голос франта приобрел мечтательный оттенок, – я найду там женщину своей мечты и поселюсь в маленьком домике на берегу высохшего марсианского моря...

– Хватит тут разглагольствовать. Положи деньги мне в фуражку и оторви билет. У нас самообслуживание.

Жан сделал, что ему велели. Дядька раздраженно ударил прикладом винтовки об землю:

– Не задерживайте очередь! Проходите!

Однако на пути к трапу ракеты стояла мужиковатая, крепко сбитая медсестра с заметными усами. Было ей лет тридцать, и в руках она держала мощную клизму и градусник.

С нездоровым интересом посмотрев на Дендро, медсестра ненатуральным голосом обратилась к нему:

– Вы ничего не ели перед полетом?

– Только легкий завтрак!

– Нельзя! Придется делать вам клизму.

– Нет! – Дендро в ужасе закрыл лицо ладонями. Медсестра проворно саданула Жана клизмой в живот. Франт скорчился, ноги его подогнулись. Медсестра повалила Дендро на лежащие тут же, на брусчатке, носилки и в мгновение ока навела вокруг них матерчатую ширму. Что происходило за ней в течении минуты – тайна. Но вышел оттуда Дендро бледный, с зеленоватым лицом.



ГЛАВА 2, КЛЕМЕНТИНА


В ракете уже было порядочно набито людьми, но Жан выискал взглядом свободное место и изящно, будто пловец загребая руками, отправился туда.

Соседом его оказался пожилой человек с рябым лицом, и волосами и бородой, похожими на медвежью шерсть. Он сидел, уткнувшись носом в толстый потрепанный том и похоже, не замечал ничего вокруг. Жан повернулся к нему в полоборота и протянул руку:

– Будем знакомы. Жан Дендро!

Мужчина, похоже, очнулся и тоже ответил рукопожатием:

– Инженер Севрюгин.

– Книжку читаете? – спросил Жан.

– Да. Одна из работ Софьи Ковалевской. Знакомы? – инженер показал обложку. Жан ответил:

– Увы, нет. Признаться, всем видам литературы я предпочитаю программы радиопередач. О, кстати!

Он щелкнул пальцем по динамику, вмонтированному в спинку следующего сиденья и переключил находящийся рядом тумблер. Из громкоговорителя хлынула музыка. Жан вскочил, встал меж рядов и ударив тростью в пол, воскликнул:

– Все танцуют шимми!

Поскольку энтузиазма среди пассажиров не возникло и они всё еще рассаживались, Жан вернулся на место.

– Суетливая какая-то атмосфера, – заметил он.

– Люди волнуются, – сказал инженер.

– А вы, вы летите в первый раз?

– Нет, я уже летал. Я там работаю, на Марсе. Но семья у меня здесь живет, так что я месяц здесь, месяц там.

– Понятно.

Зазвонил будильник. Жан быстро извлек его из кармана и посмотрел на циферблат. Стрелки показывали ровно три.

– Ууу, четвертая пара, – вздохнул он, – Пора принимать очередную порцию альмаматэри.

– Студент? – спросил Севрюгин.

– Увы, да. – он полез в другой карман и достал оттуда коричневый пузырек с мраморной крышечкой в голубых прожилках. Откупорив оный, Жан сделал несколько глотков и откинулся в кресле, закрыв глаза. Мышцы его лица несколько секунд выражали напряженную работу мысли во время усвоения новых знаний, но вскоре чело его разгладилось, а уголки губ приподнялись. "Милый!" – подумала девушка с коробками, в белом платье, только что вошедшая в салон и увидевшая Жана, с блаженной улыбкой открывающего глаза. Он тоже увидел ее, приподнял указательным пальцем свой головной убор, затем поднялся, развернулся, положил трость на сиденье – чтобы никто не занял место – и вальяжной походкой направился к девушке.

– Надеюсь, вы танцуете шимми? – спросил он, очаровательно подмигнув.

– Да... Иногда... – ответила она, и выронила коробку.

– Я вам помо... – Жан осёкся, они стукнулись лбами, наклоняясь за вещами.

– Гу. – заключил он.

– Спасибо, – сказала она.

– Как вас зовут?

– Клементина.

– Прекрасное имя. Мою бабушку звали Клементина. Она была возлюбленной самого императора Наполеона.

Сказав это, Жан немного присел, чтобы скрыть свой высокий рост. Таким образом он опустился чуть ниже девушки, и она невольно спросила:

– Так вы, стало быть...

– Возможно! – задумчиво произнес Жан, – Очень даже возможно! Но не будем ворошить историю. Давайте я найду вам свободное место.

Дендро провел Клементину за руку к сиденью со своей тростью, перехватил последнюю рукой и резко стукнул инженера по голове. Тот повалился в темноту под креслом.

– О, вот и место освободилось! – радостно сообщил Жан, отходя в сторонку, чтобы дама могла пройти.

– Благодарю, – хлопая ресницами, сказала она.

Жан помог ей уложить коробки на полку и развязно растекся по сиденью рядом с Клементиной.

– Надеюсь, – обратился он к ней, – Вы не станете меня уверять, что везете эти кирпичи на Марс к вашей бедной тетеньке, чтобы ей было из чего возвести дом?

Клементина наивно рассмеялась. Жан прищурился:

– Скажите, мы с вами раньше не встречались? Вы не актриса?

Клементина внезапно погрустнела, к лицу ее прилили краска.

– Нет, – ответила она, опуская глаза.

– И всё же, и всё же... – Жан закинул ногу за ногу и постучал по остроносому ботинку тростью. Клементина подняла взгляд и тихо сказала:

– Я вас раньше не видела, но мне кажется, будто я знаю вас долгие годы, может быть даже всю жизнь.

Дендро почувствовал, что атмосфера между ними крайне наэлектризовалась, поэтому хлопнул себя по карману и деловито проговорил:

– Пожалуй, выйду покурю. Как знать, разрешат ли нам курить в полете? Вы тут постережете моё место?

– Уверяю, никто кроме вас на него не сядет! – пламенно заверила его девушка.

– Отлично, превосходно! Я буду через пять минут...



ГЛАВА 3, АХ, УСПЕТЬ БЫ!


В то же время, в пяти верстах от площади, в большой квартире дома нумер пять, стоящего на улице Курицыной, из своего будуара вышла единственная и неповторимая, актриса синема леди Франческа. На ней был полупрозрачный пеньюар загадочного оттенка – он переливался от матово-розового к блестяще-лиловому, и каждый час запах его менялся. Днем ткань пахла яблоками разных сортов, ближе к вечеру – смесью мёда и расплавленного воска, ночью – мятой с лимоном, а ранним утром – свежескошенной травой.

Франческа, придерживая рукой воротник, выглянула в открытое окно. Второй этаж располагался чуть выше уровня брезентовых крыш проезжающих по улице таксомоторов. Аккурат под окном шли два мужчины, один с северной стороны, другой в южной. В точке их пересечения северный господин вежливо спросил:

– Не скажете ли, который час?

На что господин с юга задрал манжет, поглядел на часы и точно так же вежливо произнес:

– Половина четвертого, сударь.

Оба приподняли шляпы и разошлись. Франческа отстранилась от окна.

– Как половина четвертого?! – крикнула она.

Из двери ее будуара вышел молодой брюнет в набедренной повязке. Волосы его были напомажены бриллиантином, а усы торчали в разные стороны. Это был поклонник актрисы. Она меняла любовников каждый день недели, таким образом всего их у нее было семь штук.

– Сержио, разве уже половина четвертого? – растерянным тоном спросила Франческа.

– Моя богиня, я перевел часы назад, чтобы дольше оставаться с тобой! – он протянул к ней руки.

– Я же опоздаю на ракету!

Франческа принялась бегать по комнате, бросать в чемодан вещи и переодеваться. Сержио отвернулся, приставил ладонь ко рту и сказал в сторону:

– Меня зовут Шарль! Забыла моё имя! Я не прощу ей этого!

– Сержио, повернитесь и посмотрите скорее на меня! – раздался голос актрисы.

– Да, Афродита, – откликнулся Шарль.

– Я произвожу фурор? – спросила Франческа, набрасывая на плечи пушистое манто и опуская чуть вниз полу своей шляпы, на которой заволновались перья.

– О да!

– Тогда поспешим. Вызывайте скорее таксо!

Шарль бросился к телефону, опрокинув стул.

– Жеребчик! – воскликнула Франческа с улыбкой. Шарль, держа трубку возле уха, развернулся к ней и показательно клацнул зубами. А затем покрутил ручку.

– Барышня? Таксо к леди Франческе.

– Сию минуту, – прозвучало в трубке.



ГЛАВА 4, СОПЕРНИК


Когда папироса подошла к логическому концу, Жан бросил ее на траву и вдавил в землю носком ботинка. Вернувшись в ракету, он застал бородача-инженера, восседающим в его собственном кресле рядом с Клементиной. "Женатые мужчины – самые опасные волокиты", – мелькнула мысль у Дендро. Севрюгин как раз увлеченно говорил Клементине:

– Софья Ковалевская говорила, что страсть к науке получила от своего предка, мадьярского короля Матвея Корвина, любовь к математике, музыке и поэзии – от деда Шуберта, тягу к бродяжничеству и неумение подчиняться общепринятым обычаям – это от прабабки цыганки, а все остальное – от нашей страны.

– Я вам не помешал? – стараясь придать голосу доброжелательность, резко сказал Жан.

– О, сосед! – посмотрел на него Севрюгин, – А я, представляете, очнулся под креслом. Читал-читал, и должно быть, сон меня сморил – я сегодня очень устал, я не спал всю ночь.

– Отчего же так? – стальным голосом произнес Жан.

– У дочки моей температура сорок. Она не спала – как же я могу спать?

– Что же вы летите? Оставались бы дома!

– Не могу – иначе я потеряю работу.

– Так найдёте себе другую, – Жан навис над Севрюгиным, как бы намекая о своем желании видеть кресло освобожденным от постороннего тела. Предвидя конфликт, Клементина решила разрядить обстановку посторонним вопросом:

– А как вы думаете, какие они, марсиане?

– Что удивительно, – ответил Севрюгин, – Об этом есть стихотворение Софьи Ковалевской. Я сейчас процитирую его по памяти:


МАРСИАНЕ


Путешественник по всей Вселенной,

Наш профессор говорил не раз

Как, похож на уголек нетленный,

Умирал и возрождался Марс.


Города заносит жгучей пылью.

Прах засыпал пашни поселян.

Но не зря тысячелетья жили

Поколенья дальних марсиан.


Может быть, предвидя битву эту,

Разум их – так в детстве думал я -

Стройкой отвоевывал планету

У великой тьмы небытия.


Нет давно у них ни гроз, ни ливней,

Но, сплетая с ветром голоса,

Ровным строем вдоль каналов линий

Встали марсианские леса.


И уже сочится влагой лето,

Брызжет к Солнцу легкая трава

Смерти обреченная планета

Ныне силой Разума жива.


И плывет опять под звездным скопом

В голубой воздушный океан.

И дивятся люди в телескопы

Дерзновенной стройке марсиан.


– Браво! – сказала Клементина. Жану вдруг решилось сыграть роль аристократа старых правил, поэтому он фыркнул:

– Аплодировать нигилистке? Право, сударыня, я оставил вас всего на пять минут, а вы уже... – Дендро сделал широкий неопределенный жест рукой.

– Позвольте, "нигилистка" – вы сказали? – раздался голос позади клементининого кресла. Все повернулись. Говорил заячьего подобия человек с зачесанной набок челкой, в роговых очках и сером пиджаке.

– Рекомендуюсь. Член Общества интеллигентов-спасателей, Макар Дланский. Лечу на Марс... По служебным делам. Нынче у интеллигенции дел много. Надо возрождать духовность!

Дланский перехватил кулак одной руки другою и подняв этот союз над головой, дважды потряс им. Дендро хлопнул в ладоши. Дланский сказал:

– Я целиком и полностью с вами согласен, молодой человек, насчет нигилистов. Скажите на милость, чем они недовольны?

– Да, чем? – отозвалась Клементина и даже плечами пожала. Дланский продолжал:

– Казалось бы, шимми по радио круглый день крутят?

– Крутят! – согласился Жан, – Танцуй не хочу!

– Именно. Фантастические повести про полеты на ракетах печатают?

– Печатают! В красивых обложках да еще с картинками. Читай не хочу!

– Вот, а не умеешь читать, то картинки смотри. Наконец, какую интереснейщую информацию помещают теперь в газетах! Вот, к примеру, сегодня я вычитал чрезвычайно любопытную штуку. У нас в городе, как вы, ммм, надеюсь, знаете, на прошлой неделе побывал Матросский.

– Я жду каждый его фильм! – зажигательно произнесла Клементина.

– И вот, журналистка Неторкова отправилась по разным магазинам, ресторанам и прочим местам, которые посетил актер. Общаясь с разными людьми, она выяснила, – Дланский сделал весомую паузу, – Что в цирюльне Матросский подравнял себе усы и был предельно вежлив с персоналом. В ресторане "Гасконь" он заказал себе их фирменный омлет за две с половиной тысячи и – представьте себе эту скромность – стакан холодной воды! В бутике мадам Палиндромовой он приобрел красный шейный платок и ручной работы шнурки цвета индиго, на общую сумму семь тысяч, причем со скидкой.

– И вы думаете, эта глупая трата денег заслуживает описания? – спросил Севрюгин.

– Вы не понимаете! – крикнул Дланский, – Это высокий стиль жизни! Мастросский его заслуживает! Он – надежда нашего синематографа, его маяк. Когда он говорит слово, мы должны слушать! Когда он говорит два слова, мы должны записать и прочесть нашим детям.

– А вам не приходило в голову, что такая заметка еще и циничная?

– Отчего же?

– Разумный человек должен понимать это сам.

– Вы, кажется, начинаете дерзить.

– Какой-то Матросский швыряет деньги на ерунду, в то время как, например, дети в сиротском приюте сидят на лапше и хлебе и ходят в обносках.

– И что же?

– Это, по-вашему, справедливо?

– Как только я задумываюсь о глобальных вопросах, у меня болит голова. Не послушать ли нам шимми и отвлечься перед нелегким полетом?

– Нет. Отвечайте – это справедливо?

– Что вы пристали ко мне? Матросский великий человек! Он собираете режиссировать фильму, знаете ли? И сценариус в этой фильме тоже он. Я представляю, на что это будет похоже. Событие! Событие, да-с. Зрелищность... Игра взглядов... Искрометный юмор... Всё это! Скоро! На экранах!

Дланский схватился за место на груди, где предположительно было сердце, и начал будто окунь, вытянутый на воздух, дышать. Клементина быстро поднесла к его носу какой-то пузырек. Дланский вдохнул и успокоился.

– Стало лучше, – резюмировал он, – Просто я всегда очень близко к сердцу принимаю происходящее в мире отечественной культуры. Кстати, говорят, что у Матросского началось раздвоение личности. Он репетировал новую роль и так перевоплотился – вот это мастер! – что теперь перевоплощается уже невольно... Но я не могу больше продолжать, довольно...

Дендро, который до сих пор находился в положении стоя, тронул инженера за плечо:

– Вот вы тут о справедливости говорили. А между тем справедливо ли, что вы сидите на моем месте?

– Я подумал, что вы ушли во второй салон, уступив место даме.

Дендро обратился к Клементине:

– А не вас ли я просил постеречь мое место? Где трость, которую я оставлял?

Клементина огляделась вокруг. Трости, действительно, не было. Девушка заглянула под кресло, но кроме темноты, ничего не увидела.

– Думаю, – насмешливо сказал Жан, – Что господин инженер хорошо знает, где моя трость!

– Смешно. Зачем мне ваша трость?

– Чтобы отомстить! Вы подозреваете, что это я ввергнул вас в бессознательное состояние с помощью этой трости, поэтому теперь вы отыгрываетесь на мне! Вы мерзкий, низкий человек! Я вызываю вас на дуэль!

В планы Дендро входило лишь выманить Севрюгина с кресла, а там бы он первым пошел на попятную. Однако инженер не думал принимать вызов:

– Что я, дурак что ли, с вами драться...

– Извольте выйти из ракеты и стреляться. – отчеканил Дендро.

– Пойди сам проветрись.

Жан выхватил из нагрудного кармашка платок, высморкался в него и бросил инженеру в лицо. Тот смахнул платок рукой и с потемневшим взглядом встал:

– Изволяю выйти.

Толкая вперед Жана, Севрюгин направился к выходу. За ними побежала Клементина, звонко повторяя "Перестаньте! Перестаньте!", и тенью заскользил Дланский, прижимая к груди небольшой кожаный саквояж.



ГЛАВА 5, ДУЭЛЬ


Стреляться решили прямо на площади, за ракетой. Образовалась живая площадка посреди толпы. Напрасно инженер обратился к публике, сказав, что в случае промаха одного из стреляющих может пострадать кто-то посторонний.

– Ты стреляй, а мы уж разберемся, кому падать! – отозвался мужчина средних лет, с сознательным лицом, сбивая набекрень свою кепку.

– Верно, сами решим! – загудела толпа.

– Как знаете, – инженер махнул рукой.

Дядька из будки торжественно вынес шкатулку и открыл ее. В ней, на бордовой бархатной подушке, лежали две ореховые рогатки. Первым он поднес Жану Дендро. Тот взял рогатку и тихо молвил: "Спасибо, батя". Севрюгин принял оружие молча, и сразу потрогал пальцем гуммиэластиковую шлею меж развилкой.

К Жану подошел Дланский с газетным кульком, свернутым в конус. Там лежали черненькие, сладкие вишни. Двумя пальцами Жан извлек одну и отправил себе рот. Медленно пошевелив челюстями, он вынул изо рта косточку и наложил ее на шлею. Ту же операцию повторил Севрюгин, когда Дланский угостил его.

– Честь стрелять первым вышла Жану Дендро, – добродушно сказал дядька, беря шкатулку под мышку и уставившись на названную персону.

Дендро медленно простер вперед руку с рогаткой, и начал отводить другую, натягивая шлею. Кадык его так напрягся, что стал незаметен, слился с шеей. Севрюгин стоял расслабившись, и даже, кажется, улыбался.

Вдруг толпа расступилась – на площадь, треща и грохоча, выскочил и остановился таксомотор. Дендро опустил руку.

– Я не могу стрелять в таких условиях! – сказал он.

Таксист выпрыгнул из машины и услужливо отворил дверцу, а сам бросился к багажнику вынимать чемоданы.

Первым вышел Шарль, и подал руку своей даме. Появилась сначала нога ее в черном сапоге и чулке, затем белая кружевная юбка платья, а после уж всё остальное. В толпе пронеслось:

– Франческа, леди Фраческа! Тоже летит! На Марс летит Франческа!

Внимание другой части толпы отвлекло иное событие – Клементина лишилась чувств и упала на брусчатку. К ней тотчас же подбежали Дланский, Севрюгин и Дендро. Какая-то сердобольная торговка с корзиной, полной яблок, посоветовала:

– Отнесите ее обратно в ракету. Ей голову солнце напекло.

Они так и сделали.



ГЛАВА 6, АКТУАЛЬНОЕ ИНТЕРВЬЮ


А покуда Клементину осторожно несли внутрь, на площади происходило вот что. Невесть откуда появился репортер, да не один, а с фотографом. Последний принялся ослеплять актрису магниевыми вспышками – пока наконец она надела черные, почти непроницаемые очки. Шарль принял у таксиста чемоданы и расплачивался.

Репортер задал вопрос:

– Вы тоже летите на Марс?

– Да, – ответила Франческа, – Надо сменить обстановку...

– Вы надеетесь встретить там марсиан?

– Да, конечно же! Надеюсь, они не чужды синема и смотрели мои фильмы!

– Вы уже завершили сниматься в "Арабских сказках"?

– Несколько недель назад. Теперь я читаю новый сценарий...

– Как вам работать с Матросским?

– Говорю вам – он гений! А как он рычит!

– Ходят слухи, что собираются выпустить граммофонные записи с его рычанием?

– Это тайна. Я не могу об этом говорить.

– Вы слышали о том, что у Матросского раздвоение личности?

– Это всё сплетни!

– Сколько времени вы надеетесь пробыть на Марсе?

– Наверное, целый месяц. Попринимаю грязевые ванны, пройду курс массажа и мануальной терапии.

– То есть, вы предпочитаете нетрадиционные методы?

– Отчего же?

– Ну так.

– Нельзя сказать, чтобы я предпочитала только нетрадиционные... Но понимаете, когда много работаешь, то надо иногда пробовать новое... Нетрадиционное...

– Читателей нашей газеты беспокоит вопрос.

– Я вас слушаю, отвечу, если это в моих силах.

– В вашем последнем фильме, вот тот прыщик на вашей левой щеке – тот очаровательный прыщик, я бы даже сказал – прыщец – он был натурального свойства, или проказливая выдумка гримера, чутко направляемого режиссерской рукой?

– Я скажу вот что. По роли нужен был прыщ – и я вырастила его!

– Блестяще! Принесение себя в жертву высокому искусству! Наши читатели будут носить вас на руках.

– Извините, мне надо подниматься на борт. Я спешу.

– Да! Да! Еще одно фото... Вот так. Приятного полета!



ГЛАВА 7, ПЕРСОНА ИНКОГНИТО


В то время, когда Франческа давала интервью, к дядьке в будке подошел мужчина в темном плаще с поднятым воротом и в шляпе. Во рту его торчала желтоватая пахитоска. Он приблизился к дядьке и сквозь зубы проговорил:

– Я доктор Коновалов.

– Что? – переспросил дядька, будучи глуховат.

– Я доктор Коновалов, светило психиатрической науки. У меня секретная миссия. Мне необходимо под чужим именем попасть на борт ракеты. Есть сведения, что один из пассажиров – сбежавший пациент нашей больницы. Он никогда не видел меня, поэтому я могу, не вызывая подозрений с его стороны, приблизиться к нему.

– А вы его видели? Кто это? – заинтересовался дядька.

– Я видел его в другом амплуа. Полагаю, что вы можете хранить тайну. Вот уже неделю, как знаменитый актер Мастросский содержался в психиатрической клинике. Но сегодня утром он сбежал! Со своим соседом по палате – Наполеоном – Матросский поделился, что собирается улететь на Марс. Дирекция приказала мне выявить Матросского и вернуть в клинику. Выдайте мне билет на имя... – он сделал паузу. Дядька подался вперед. Последовал ответ:

– Доктор философии Борис Коновалов! За философа сойти легко, была бы голова на плечах.

– Вот вам билет, – сказал дядька, – Удачи в поисках. Ежели что, если еще до отлета найдете – зовите меня, пособлю скрутить.

– Вы при ружье? Отлично! Ружье заряжено?

– Картечь, ваше вашбродие!

– Пожалуй, обойдемся прикладом. Он у вас тяжелый. Итак, соблюдайте тайну. Подозревайте каждого. Не исключено, что Матросский уже проник на борт ракеты. А может быть, он прибудет с минуты на минуту. Если заметите что-нибудь подозрительное, вызывайте меня из ракеты. Дескать, на философический диспут!

– Слушаюсь, ваше вашбродие!



ГЛАВА 8, ГОСТЬ ИЗ ПРОШЛОГО


Пока Франческа давала интервью и фотографировалась, а доктор Коновалов инструктировал дядьку, Севрюгин, Дендро и Дланский посадили Клементину в кресло и поднесли к ее носу оказавшийся у инженера флакончик нюхательной соли. Девушка мгновенно пришла в себя.

– Что случилось с вами? – спросил Жан.

– Та дама, что прибыла на автомобиле... Это была леди Франческа? – спросила Клементина.

– Да.

– Вы видели молодого мужчину рядом с ней?

– Такой франтоватый, к которому так и липнет слово нннегодяй? – Жан приподнял бровь.

– Это Шарль! – выдохнула Клементина, – Мой жених! Бывший.

– Что же произошло? – сказал Дланский.

– Я расскажу вам... Чтобы вы все знали, что за страшная, отвратительная женщина эта... Франческа!

Севрюгин и Дланский сели на сиденья, а Дендро пришлось умоститься на корточках в проходе. Клементина, сминая в руках платок с витиеватой монограммой, начала рассказывать:

– Я родилась в семье грибников. Помню, как пойдем мы с папой-мамой в самое ранее утро по грибы – с корзинами, коробами – так почти до сумерек и ходим. Мой papa говорил, что в грибе заключено долголетие рода человеческого. Кто хоть один грибок за день съедает, тот будет жить лет соразмерно с количеством употребленных грибов, деленным надвое.

Однажды после ужина papa почувствовал себя плохо, а когда утром я проснулась, то mama в слезах сообщила, что papa не стало! И мы стали собирать грибы вдвоем с mama. Через год, однажды после ужина mama ощутила какую-то тяжесть в желудке, а когда утром я проснулась, то стала круглой сиротой! По протекции друга нашей семьи, Дементия Плодово-Ягодного, меня поместили в сиротский дом на Пошехонской улице, той, где фонтан из минеральной воды.

– Я отлично знаю эту улицу! – воскликнул Дланский, – Я почти каждый день хожу по ней на службу!

– В сиротском приюте я провела десять лет, до самого выпуска. Затем я устроилась помощницей модистки в ателье "У моста", но денег не хватало, поэтому я по выходным отправлялась в лес по грибы и продавала их на базаре. На мою беду, в городе сразу начались массовые отравления грибами, и о том, чтобы подработать таким образом, нечего было и думать. Когда волнения улеглись, я снова сделала несколько ходок в лес и вынесла собранное на базар. До нового отравления среди горожан я всё-таки успела немножко подзаработать и купила две облигации. Я надеялась, что хотя бы одна окажется выигрышной!

В то нелегкое для города время, когда мещанин не мог без опаски поднести ко рту жареный грибок на вилке, я повстречала Шарля. Он был студентом, учился на хирурга, и всё упрашивал меня пойти с ним на экскурсию в анатомический театр, но мне было страшно, и я отказывалась, хотя теперь об этом жалею.

Однажды мы пошли с ним в синема, на "Опального султана", и там Шарль впервые увидел ее! Леди Франческу! После фильмы, в тайне от меня, Шарль написал ей письмо за подписью "от восторженного поклонника". Позже мне в руки попал черновик этого письма – так я узнала всё!

Франческа, эта подлая, низкая женщина, ответила Шарлю надушенным письмом, в котором призывала Шарля к себе в гримерку, чтобы предаваться плотским утехам! Я выследила их – я застала их, распивающих шампанское в кровати! Моё сердцы было разбито... И вот я купила на все свои сбережения билет на ракету и решила улететь, чтобы начать новую жизнь ТАМ. Я хотела собирать марсианские грибы. Но прошлое не отпускает меня! Неужели Франческа и Шарль тоже полетят на этой ракете?

– Увы, но да, – сказал Дендро, – Они уже поднимаются по трапу.

Клементина снова лишилась чувств.



ГЛАВА 9, УСТУПИТЕ ДАМЕ МЕСТО


Первым в салон вошел Шарль и с презрением оглядел присутствующих. Свободных мест не было. Франческа все еще стояла на трапе, позируя для фотографа и раздавая воздушные поцелуи. Шарль поставил чемоданы на пол. Разум его работал над тем, как бы освободить место для дамы сердца. Наконец он придумал.

Шарль стал ходить между рядами и нашептывать пассажирам весьма провокационные вещи. Наклоняясь к тучной даме в колье, он произнес:

– Говорят, пожар на Московской. Говорят, кто-то забыл выключить плиту!

Приличного вида мужчине в очках, по которому было видно, что он – филателист, Шарль сказал:

– В северному углу площади бухарь появился, вынес несколько альбомов редких старинных марок. Продает за бесценок, себе на водку.

Наконец, положительный результат был достигнут, когда Шарль подошел к мужику в подпоясанной рубахе и лаптях, и воодушевленно сказал ему:

– Отменили!

Мужик просиял лицом, расцеловал Шарля, отворил иллюминатор и с криком радости выпрыгнул наружу. Таким образом, одно сидячее место было освобождено. Засуетился и филателист. Шарль поторопился к нему и, положив руку ему на плечо, тихо заметил:

– Другой человек, похожий на вас, был замечен мною из иллюминатора не позже чем минуту назад. И он доставал из кармана увеличительное стекло...

– Не позволю! – с таким возгласом филателист сорвался с места и выбежал из ракеты.

Оставалось лишь пересадить кого-то, дабы оба свободных места оказались рядом. Подле филателиста сидел мужчина в зеленом костюме. Он обсуждал со своим соседом сегодняшнюю газету. Сосед его, тощий как сухарь, со значком "Уж я-то знаю, как похудеть", тыкал в газету пальцем и повторял:

– Ну вот тут так написано!

Шарль попытался уловить нить беседы.

– Нет, не верю. Это всё вымысел, – сказал человек в зеленом.

– Вы не верите, что градоначальник может ввести налог на воздух? – спросил тощий.

– Нет, в это я как раз верю. Я ставлю под сомнение техническую реализацию этого замысла.

– Отчего же сомневаться? Натянут над городом эластичный пузырь, поставят мощный насос...

Шарль решил вклиниться в разговор своей фразой:

– Мы тоже, между прочим, заголовки газет почитываем-с!

Оба спорщика посмотрели на него.

– Да-с! – прибавил Шарль и кивнул сначала одному, а затем другому, после чего объявил:

– В этом проекте нет ничего невозможного! Ведь такие пузыри повсеместно строят на Марсе! И, раз уж на Марсе давно введен налог на воздух, то почему бы не ввести его и у нас?

– В самом деле, почему бы не ввести? – искренне удивился тощий, – Ведь и городской бюджет при этом получит дополнительный источник поступлений!

– У тебя, козла, есть деньги платить? – грубо сказал ему тип в зеленом костюме. Воцарилось молчание. Нарушил его снова "зеленый костюм":

– С придурками, козлами лететь? Нет уж.

Он встал с кресла и направился к выходу. Шарль ликовал – он получил даже три свободных места. Сев рядом с худым господином, он сказал:

– Похоже, мы летим вместе. Меня зовут Шарль.

– Иван Кашель. Очень приятно, – тощий вяло пожал протянутую руку, и Шарлю показалось, что он заразился от Кашеля некой быстротекущей болезнью.

– Вы на Марс... По делам?

– Да, там не открытые еще просторы. Кстати, не хотите ли похудеть? Уж я-то знаю, как! – Кашель задрал рубаху и, явив миру каркас из ребер, задорно постучал по ним.

– Вот, видите? А представьте себе, сто двадцать килограммов!

– Что сто двадцать?

– Было!

– Ух.

– И вот результат! За какие-нибудь три недели. Поразительно!

– И как вы этого добились?

– Эксклюзивная методика нервничания. Я могу научить вас постоянно нервничать. Чтобы это вошло у вас в привычку.

– А как я потом отвыкну?

– А это уже другая программа, оплачивается отдельно! Я жалею, что не прошел ее своевременно. Но вы точно не совершите подобную ошибку...

Он осёкся, потому что рядом с Шарлем села леди Франческа. Кашель засуетился и предпринял попытку познакомиться:

– Я Кашель, Иван Мордастович. Уж я-то знаю, как похудеть!

Между Франческой и Кашелем был Шарль, поэтому тощий полез к актрисе через него:

– Вот и хорошо, что мы вместе летим. За время полета я успею всё вам рассказать!

Шарль начал жалеть, что места освободились именно здесь. Сквозь зубы, обращаясь к одному лишь Кашелю, он процедил:

– Отвяжись.

Кашель не понял:

– Зачем? Правила предписывают пользоваться ремнями безопасности. Поэтому я совершенно не боюсь лететь. Я много в своей жизни летал – на аэропланах, и еще во сне, так что мне не привыкать. А вот вам я бы посоветовал пристегнуть ремни! – Кашель игриво засмеялся.

Шарль зарычал. Он не знал, что доктор Коновалов спрятался под одним из кресел и следит за новоприбывшими. Более того, рык Шарля показалось доктору подозрительным. Ведь известно, что актёр Матросский знаменит отчасти благодаря своему рычанию.



ГЛАВА 10, РАЗОБЛАЧЕНИЕ


– Всем оставаться на своих местах!

Пассажиры встрепенулись на голос. Приказывал усатый в шинели и фуражке, с револьвером в руке. За ним стояли четыре жандарма. Рядом с усатым появился дядька (из будки) и указал пальцем на Кашеля:

– Вот он, вот он сидит.

Полицейские прошествовали к нему. Франческа и Шарль хотели было встать, но усатый жестом остановил их:

– Сидите. Я частный пристав Грицьков. У меня дело вот к этому господину. – он кивнул на вжавшегося в кресло Кашеля.

– Именем закона, вы арестованы.

Кашель покорно встал и пошел к выходу, конвоируемый жандармами. Грицьков задержался, чтобы пояснить:

– Прошу извинить за доставленные хлопоты. Вы сидели рядом с опасным преступником. Это был вор и мошенник, и даже убийца, известный как Адольф Фукс!

– Ах! – Франческе едва не сделалось дурно. Она читала о злодее в заголовках газет, и еще тогда, при чтении, норовила упасть в обморок от двух только слов "разбойное нападение".

– Фукс, – продолжал пристав, – чтобы сбежать из тюрьмы, так похудел, что смог протиснуться через решетку своей камеры.

– Худые люди всегда внушают подозрение! Это нигилисты! – вставил свои пять копеек Дланский, который специально подошел поближе, желая быть в центре событий.

– Вот Матросский, – сказал он, – Не такой! Он здоровый крепкий мужик, если можно так выразиться. И вот на таких вот столпах и держится Русь! Что до тощих и даже, вероятно, умеренной худощавости, то это всё нигилисты и им место, прямо скажем, в тюрьме!

– Дайте срок! – успокаивающе поднял руку Грицьков.

– От имени всей интеллигенции, – Дланский приложил руку к груди и учтиво поклонился, – Благодарю! Я передам товарищам ваши слова. Мы, знаете ли, давно и очень ждем этого благодатного времени. А то ведь как? Духовное обнищание наблюдается. Люди уже не говорят друг другу "спасибо", "пожалуйста", "помилуйте". Я намедни сквозь толпу пробирался, и какой-то негодяй пребольно толкнул меня локтем, даже не извинившись. Тогда я громко сказал ему: "Премного благодарен!".

– Ну и дурак! – раздался голос Севрюгина. Дланский пессимистично скосил на него глаза, затем перевел взгляд на пристава и сказал:

– Видите, о чем я говорю? Поэтому, простите, ваше "дайте срок!", это завуалированное обещание, послужит преотменным валидолом для моих соратников.

– Будем стараться! – Грицьков приложил руку к козырьку.

– Уж вы постарайтесь! И приходите к нам в марсианский клуб!

– Клуб открываете, значит?

– Намереваемся, скажем так. Кроме выступлений членов нашего общества, мы будем приглашать для полемических лекций видных деятелей иных сфер – религиозной, например. Да-с, без бога нынче туго! Подзабывать начали – вот вам и бедствия! Что было сказано? Будут моры! И что же? Есть моры. Вот, в газете на прошлой неделе писали, мор в Костромской губернии. А еще было такое – будут глады! Оглянемся вокруг. Есть глады?

– Есть, – весомо молвил пристав.

– Есть глады. Так что всё точно по расписанию идет-с. А всё отчего? Человек много на себя берет. Не надо прыгать выше крыши. Я, допустим, люблю играть на дуде! Проснусь поутру, умоюсь для здоровья холодной водой, и как задужууу! Натурально, такое музицирование лишь услаждает слух моих близких. А когда человек извлекает из той же дуды, простите, музыку джаз – это кощунство над гармонией, которую отстаивали еще древние греки!

– И джазистов в кутузку посадим, – успокоил Дланского пристав, – Дайте только срок.

– Иной джазист, я вам скажу, опаснее революционера будет. Революционер что? Кинул бомбу, листовочки в газетные ящички рассовал, и вот он, весь виден, как на ладони! А джазист это я вам скажу зверь хииитрый... Он сначала на фортепиано фугу возьмет, а потом так потихоньку-потихоньку и на джаз перейдет, а уж там держи ухо востро!

– Как на душе скажу, – заметил Грицьков, – Только чтобы между нами. Буквально вчера нам циркуляр пришел, где черным по белому написано, что джаз со следующей недели запрещают. Предписано исполнять только шимми.

– Шиммииии! – Дендро с этим возгласом проехался на подошвах туфель по проходу и замер, приняв эффектную позу.

– Прогрессивная молодежь поддерживает меня! – возвестил Дланский.



ГЛАВА 11, ГЕНЕРАЛЬНЫЙ ПЛАН


– У меня есть программа, да-с! – сказал Дланский. Пристав недоверчиво посмотрел на него, подозревая самое худшее. Дланский поспешил добавить:

– Программа развития человека гармоничного. С младенчества его следует воспитывать по программе, родившейся после долгих дискуссий в нашем Обществе интеллигентов-спасателей. Воплощение программы в жизнь – дело времени, но процесс уже идет.

Детские сады. Важным фактором гармоничного воспитания в возрасте до шести лет представляется нам проведение утренников и обучение правилам застольного этикета. В какой руке держать вилку и нож – это ведь очень важно! Теперь о школьной программе. Не секрет, что уже разработана формула напитка "школьная альмаматэр", как облегченный вариант студенческой. В разработке принимали участие и наши специалисты.

Это, можно сказать, взвесь всего лучшего, что имеет человеческая культура на сегодняшний день! Популярные мистико-приключенческие книги – раз. Основы иностранного языка – два. Да, да и да – каждый школяр должен знать, как сказать иностранцу "и у Димы тоже карандаши"! Религиозная этика – как без этого? Вместо ненужной физики и, пожалуй, биологии. И так ясно, что бог сотворил небо и твердь земную, а теория Дарвина ошибочна. Биологию учить не нужно – человек и так знает, где у него голова, с какой части сердце, и откуда ноги растут, хе-хе!

Пристав оглушительно захохотал. Присоединился и Дендро, смеясь краткими, как сигналы азбуки Морзе, звуками. Дланский был в ударе. Он продолжал:

– Нужно изучать социологию, валеологию, психологию, и еще пятнадцать логий, которые мы внесли в список – я не буду утомлять их перечислением уважаемых слушателей, но могу заверить, что всё это науки новые и перспективные! Теперь о языке. Язык изучать надо, в этом сомнений нет. Вместе с тем, нужно создать новый, легкий вариант языка, на котором приятно вести отвлеченные темы, но который, вместе с тем, может произвести о говорящем впечатление человека семи пядей во лбу! Приветствуется, чтобы каждый школяр имел при себе цитатник, с помощью которого он общался бы со взрослыми. Что до сверстников, то здесь нужен другой цитатник, основанный на диалогах из популярных кинофильмов или книжек!

Далее, из языка следует исключить все слова, относящиеся к проблемам, беде, короче говоря – всем отрицательным явлениям. И жизнь станет легче! И жить станет веселее! Я не говорю уже о том, чтобы искоренить ругательства, этот бич общества. Нет так страшна бубонная чума, как невольно сорвавшееся с языка словцо! Да-с!

Я предлагаю сослать всех ругающихся на необитаемый остров, чтобы таким образом оградить наше гармонизирующееся общество от них, так сказать, от словогадов.

Надо ввести новые правила построения фраз. Так, каждый вопрос следует начинать с предварения "вы знаете". Для оживления устной и письменной речи каждые три слова предлагается отделять словосочетанием "как бы" или "типа". Все местоимения "этот" и производные от него мы заменим на слово "данный" и производные уже от него. Мотивация – слово "данный" более привычно современному гармонично развитому человеку, привыкшему читать остросюжетные фантастические романы! Касательно "этот", "эта" – будем использовать их в замену ругательствам, для выражения крайней степени презрения. "А, этот!". "Эта!". – Дланский остановился, чтобы перевести дух.

Прислушивающийся к нему доктор Коновалов подумал: "Бред в тяжелой форме. Должно быть, это и есть Матросский. Нужно убедиться наверняка! Но как?".



ГЛАВА 12, ДУШЕВНЫЕ МУКИ


Новая партия пассажиров отвлекла Коновалова. Это была группа ученых, которые летели на Марс с целью его изучения. Главой экспедиции являлся профессор Кислых, специализирующийся на марсианах. Щуплый, с клочковатой бородой и козлиным голосом. С профессором было трое коллег по экспедиции. Один из них, писатель Охламонов, летел в качестве журналиста. С собой у него был чемодан фотографических принадлежностей, штатив и портативная пишущая машинка. Охламонов был большим другом профессора – тот намеренно взял писателя на Марс, чтобы сменить обстановку, ибо на всей целой Земле тому было чрезвычайно худо. Писатель был удручен недавним потрясением – оказалось, что название романа, который он писал, лет за сорок до этого использовал некий Шахрай.

Сей факт до того огорчил Охламонова, что он едва не бросил писать, но жена убедила его продолжать, и писатель согласился, хотя по утрам, просыпаясь, горько плакал. Такое название увели! И кто? Какой-то Шахрай! Иногда Охламонов решал исправить ситуацию в свою пользу. Он собирался раздобыть адрес Шахрая и написать ему письмо, в котором выразить просьбу – подарите мне название! Но Охламонов не знал, как найти адрес. И жив ли Шахрай вообще?

Были рассуждения и иного характера. Что, ежели использовать название как есть? Что сможет сделать Шахрай, будь он жив? Подаст в суд? Или, может быть, его вдова, или издатели, наконец? Душевный узел затягивался. Охламонов во что бы то ни стало хотел использовать своё название. Он не находил себе места. Он метался по комнате, хватал с письменного стола какие-то бумаги (надо признаться, что пустяковые) и с негодованием рвал их, так прилагая усилия, что жилы на его шее вздувались, а лицо краснело.

Жена его плакала и старалась забрать из рук супруга бумаги.

– Ваня, не надо! – говорила Люба, – Придумай новое название!

– Не нужно мне новое название! – выл Ваня, растирая по лицу соленые слезы, – Я старое хочу! Оно у меня из нутра, из самого сердца шло! Ты же знаешь!

– Знаю, Ванечка, знаю! – Люба прижимала его голову к груди, – Но ничего уже не сделаешь.

– Почему я так назвал свой роман? Сначала только оно и было, название это. Я из него весь сюжет вывел! Что же мне теперь, зарезаться?



ГЛАВА 13, ДВА ПОСЕТИТЕЛЯ


Такого рода разговоры продолжались каждое утро – а потом весь день Охламонов ходил мрачный и не находил себе места. Всё валилось из рук, роман не писался. Когда в гости прибыл Кислых, то застал Охламонова лежащим в гамаке (писатель с женой обитали в старом частном доме со стенами из замшелого кирпича и прохудившимся шифером на крыше). Охламонов уставился в небо и сосредоточенно жевал соломинку, гоняя ее из одной стороны в другую.

Кислых спросил его о причине столь очевидной печали. Охламонов ничего не отвечал. Он испустил полный скорби вздох и повернулся на другой бок. Вышла Люба и рассказала профессору, в чем дело. Профессор предложил лететь на Марс за счет университета, в котором он преподавал. Охламонов в тот день отказался, сказав, что никакая, пусть даже самая удивительная смена обстановки не развеет его тоску. С тем профессор и уехал. А на другой день случилось вот что.

Охламонов традиционно лежал в гамаке. Жены его не было дома. Вдруг в калитку кто-то вошел. Писатель вяло воспринял этот факт. Если соседи – сделает вид, что спит. Можно будет храпу подпустить для пущей убедительности. Охламонов прикрыл глаза и стал наблюдать из-под век. Нерешительно, человеческая фигура приблизилась к нему.

Писатель резко открыл глаза, придавая лицу возмущенный вид человека, которого нагло разбудили. Перед ним возник тонкий анемический юноша, с воздушными усиками над верхней губой, жидкими волосами каштанового цвета и в квадратных очках. Одет он был в скромный сертук и однотонные серые брюки. При себе незнакомец имел зажатую под мышкой картонную папку с какими-то бумагами.

– Здравствуйте, – робко сказал он и Охламонов услышал, как вопрошающий с усилием сглотнул слюну.

– Благодарю, буду стараться изо всех сил! – ответил писатель.

– Вы Охламонов, Иван Ильич?

Писатель немного помолчал, потом сказал:

– Да, это я.

– А я Антон, Антон Череда! Я вам прошлой весной присылал бандеролью свою новую повесть! Помните?

Действительно, Охламонов вспомнил тот здоровенный пакет с "писателю И.Охламонову" вместо адреса, доставленный невесть какими путями. Однако он решил возразить:

– Боюсь, что ничего такого я не получал.

– Ничего, я вам еще экземпляр принесу! – уверил его Череда, – Я, понимаете, недавно в город приехал, раньше ведь я в Ложкине жил, а теперь вот потянуло сюда, в столицу. Ну оно и понятно!

– Без сомнения.

– Я вот к вам зачем. Не соблаговолите ли ознакомиться с новым моим романом? Критика, критики, суровая и беспощадная – вот что нужно мне! Погибаю без критики...

Он сел на табурет рядом с гамаком и принялся развязывать белые веревочки на папке, дабы ее раскрыть. Охламонов приподнялся и запротестовал:

– Погодите! Погодите! Я на днях уезжаю!

– Я вам всё равно оставлю, а вы, если будет время, просто бросьте взгляд, так сказать, бегло ознакомьтесь. Мне очень важно знать ваше мнение! Кстати, а куда вы едите? Может быть, я могу составить вам компанию? Вдвоем всегда веселее!

– Я лечу на Марс! – ляпнул Охламонов. И добавил:

– В составе научной экспедиции!

– Ууу, как далекооо... Дааа, – Череда задумался, почесав подбородок. Наконец он принял решение:

– Я подожду вас здесь, а потом, когда вы вернетесь, то принесу вам банку малинового варенья, которое мне матушка из Ложкина присылает. Заодно и поговорим, верно?

– Не возражаю, – солгал писатель.

– Отлично! – обрадовался Череда, вскакивая. Листы рукописи, не будучи скрепленными, вывалились наружу и бессознательно упали на землю. В это время в голову Охламонову пришла мысль: "А почему бы в самом деле не полететь на Марс?". Вид собирающего рукопись молодого литератора уверил Охламонова в своем решении.



ГЛАВА 14, ОБМЕН МНЕНИЯМИ


– Какими судьбами!? – Дланский вскочил и устремился к вошедшему Охламонову. Быстрее посланца прогрессивной интеллигенции на Марс была только его рука, вытянутая для предложения рукопожатия. Не обращая внимания ни на профессора, ни на его коллег, Дланский обратился исключительно к писателю:

– Батенька, и вы здесь! Вот уж не чаял при такой обстановке... И главное, как вовремя! У меня к вам дело есть! Как вы на это смотрите?

– Я вообще-то в отпуске, – нейтрально отвечал Охламонов. Профессор Кислых сказал:

– Похоже, все места уже заняты. Придется сидеть на чемоданах на полу.

– Да, да, да, народ валит на Марс, так сказать, – Дланский оглядел профессора с ног до головы и спросил:

– А вы, полагаю, тоже писатель? Дайте угадаю... Михрютин! Ваши благородные романы очищают отчизну от скверны бездуховности! Интеллигенция всем сердцем с вами!

– Я не Михрютин, – голос профессора приобрел сухой оттенок.

– Тогда Приживалов! Я читал вашу серию книг о нашем погибшем поэте-гении Ироде. Хочется полемизировать, надо сказать! Но всё равно уважаю!

– Он не Михрютин, – сказал Охламонов, – Это профессор марсологии Кислых...

– Летим в экспедицию! – невесть отчего весело пояснил один из коллег профессора, патлатый научный сотрудник с желтоватыми от никотина пальцами и каким-то безразличием во взгляде.

– Не тот ли вы Кислых, что выступал этой весной с лекцией "Есть ли жизнь на Марсе" в доме культуры имени Кулейтыша? Или Кудейкина? Остро, очень остро, надо сказать, вы поставили проблему! Ежу понятно, что нахрапом ее не решить, нет. Нужны исследования. Вы читали в "Невероятной правде" большую научную статью о семье, члены которой телепатически контактируют с марсианами, а также с жителями планеты Дрон? Прелюбопытнейший материалец, надо сказать! Оказывается, что наши предки были занесены на планету учеными с Дрона, которые ставили глобальный биологический эксперимент! Вы представляете, в газете были также помещены фотографические снимки инопланетян...

– А как их сделали, если контакт был телепатический? – наивно спросил патлатый научный сотрудник.

– Там было в скобках указано: "снимки из архива редакции". Значит, и в редакции тоже контактеры сидят! Их больше, чем мы думаем... – Дланский хитро подмигнул.

– Значит, вы верите всему, что написано в газетах? – спросил Охламонов.

– Раз печатают, значит, несут какую-то ответственность за свои слова. Печатное слово – его не вырубишь топором.

– И вас не настораживает слово "невероятные" в названии этого издания?

– Они всегда на переднем крае общественных и научных интересов. Отчего же не быть им... Невероятными?

– И что же, вы, читая, допустим, роман, который написан от первого лица, сочтете его за автобиографию?

– Не понимаю.

– Куда уж вам, – пробормотал Охламонов про себя.

– А когда вы книжку новую напишете-с? – сказал Дланский.

– А я написал. Сего года.

– Странно, не видел. Совсем от жизни литературной отстал. Почитываю, знаете ли, всякий мусор.

– А кто вас заставляет мусор читать?

Дланский пожал плечами и горько вздохнул:

– Эх-эх-эх, все мы люди... На работе, знаете ли, устаю, нужна разгрузка для ума... Начинаю читать что попало, лишь бы отвлечься от насущных проблем.

– И каким образом, позвольте спросить, потребление мусора отвлекает?

– Не мне вам объяснять! – Дланский начал топтаться на месте. Охламонов продолжал:

– Я не понимаю. Вот вы поглощаете мусор. Этот мусор вами усваивается, но в нем нет полезных элементов в виде умных мыслей, изящного языка. Сюжеты вашего мусора крутятся вокруг денег, политики и постельного ублажения. Больше ни-че-го. Тонны бумаги изводятся понапрасну. Леса переводятся на, как вы сами сказали, мусор.

– Но же делать – не мы печатаем всё это!

– Ой ли? Впрочем... Печатают то, что читают. Но так уж повелось у нас в стране, что читают то, что печатают.

– Замкнутый круг!

– Именно. Но его можно очень просто разорвать. Способов много, кроме бойкотирования мусора. Написание писем в издательства с пожеланиями выпускать то-то и то-то. Этим должна заниматься активная часть населения, а не пассивные потребители. Вот ваше Общество интеллигентов-спасателей, занялись бы этим. Что? Почему нет? Вы – потребители, потребители в квадрате и в кубе. Вы сами жрете мусор и вместе с тем вопиёте – ах! культура загублена! Но вы же ее и губите своим молчаливым потреблением. Не надо следовать моде, следуйте сердцу.

После этой тирады Охламонов сел на чемодан и полез было в карман за портсигаром, но вспомнил, где находится – в ракете – и прервал движение.

– И велик ли тираж вашего нового романа? – попытался перевести тему Дланский.

– Да погодите вы! – писатель махнул рукой, – Вам дело говорят, а вы в количество какое-то съезжаете. Потребительство! Много ли? Немного, удовлетворены? Много или мало – это ваше основное мерило, что ли? Я хочу спросить вас – а кто же производит "мусор"? Какие такие борцы невидимого фронта?

– Редакторы, надо полагать. Издатели...

– Следовательно, в них и заключается корень зла?

– Если угодно-с.

– Следуя вашей нарицающей терминологии, к какому классу общества можно отнести редакторов?

– Конечно же, интеллигенция!

– Продолжая наш логический ряд, можно вы сделать вывод, что именно интеллигенция производит мусор, как для себя, так и для нужд остальных потребителей?

Дланский задумался и потом ответил:

– Зачем же так обобщать?

– А я не обобщаю. Вот рабочий на чугунолитейном. Он редактор?

– Нет.

– Он принимает рукописи?

– Нет.

– Может быть, ему было бы интереснее читать качественную литературу, а не мусор?

– Без сомнения!

– А в своем уютном кабинете сидит редактор. К нему поступают рукописи, и несть им числа. Ему надобно выбрать, какие публиковать, а какие в корзину отправить. И происходит волшебство. Вместо того, чтобы бросать в корзину мусор, который для оной и предназначается, редактор мусор ставит в печать, кидая в корзину настоящую литературу!

– Не могу возразить!

– Отчего так происходит – для меня загадка, боюсь, неразрешимая. Но я более чем ясно вижу картину – редакции оккупированы интеллигентами, которые всеми силами способствуют тиражированию мусора. Редакторы, корректоры, целые редакционные штаты, трудятся не покладая рук. Понятное дело, что они не осознают, какое черное дело творят на самом деле. Это блаженное незнание – вряд ли лицемерное, скорее искренне – как и ваше Общество убеждено,что существует во благо, и что деяния его направлены на то, чтобы лучше жилось. Беда в том, что вы умеете делать, но не знаете, ЧТО делать.

– Пророк! – Дланский пал на колени и схватив писателя за штанины, начал их ожесточенно мять, убеждая:

– Вам нужно выступить у нас! Святые слова! Вы говорите святые слова!

– Однако, – вмешался в разговор Кислых, – Иван, вот ты обвиняешь редакторов. А ведь они во многом зависят от издателя. Это он – деньги. Он и заказывает музыку.

– Издатель должен полагаться на вкус редактора, или редактор – проститутка, кокотка, которая делает то, что ей издатель приказывает? – ответил Охламонов.

– Я думаю, у них просто совпадают мнения.

– Удивительная синхронность мысли! Нет, такой не бывает в природе.

В это время резко прозвучал выстрел и затем крик. Разговор прервался. Все разом замолчали в ракете.



ГЛАВА 15, ЗЛОДЕЙСКИЙ КОТОФЕЕВ


Тимофей Котофеев был филателистом. Причем с младых ногтей. Будучи в возрасте десяти лет, Котофеев едва не отдал отцовское пальто (вместе с бумажником) цыганам в обмен на большой альбом марок из тропических стран. Торг был сорван дворником. С того дня установилась традиция, по которой Котофеев-старший выдавал сыну определенную сумму денег каждую неделю – на марки. Традиция эта сохранилась и поныне, сорок лет спустя – хотя отец и сын посмеивались над нею.

Тимофей Котофеев являлся председателем Городского общества филателистов, и тем ответственным лицом, которое одобряет или отвергает рисунки и картины, присылаемые художниками для изображения на марках. Занимая эту должность, Котофеев ощущал себя вектором, задающим направление развития всего почтового дела.

Лет десять тому назад в город приехал человек, как две капли воды похожий на Тимофея Котофеева. Оказалось, что это был его брат, рожденный, впрочем, не доброй матушкой Пелагеей Александровной, а актрисой бродячего цирка Викторией Бест. Котофеев-старший, смущаясь, признался Тимофею в своем романе давно минувших дней. "Ничего, отец", – ответил Тимофей, – "Ведь это же замечательно! Теперь у меня есть брат!".

Но брат Фёдор вовсе не жаждал воссоединения, напротив – сердце его вопияло о мести, алкая если не крови, то горючих слез. Первым делом он, путем ряда закулисных интриг, сместил Тимофея с поста, и водворился на оном сам, выбирая для марок рисунки аграрного характера. Кроме того, Фёдор решил затмить брата на марочном поприще, перехватывая все ценные марки, которые поступали в город. Коллекция Фёдора росла, а Тимофей сосал лапу. Иногда Фёдор выдавал себя за Тимофея, используя в своих нуждах сложившуюся о брате благоприятную репутацию.

Узнав от Шарля, что пропойца на площади торгует марками, а Фёдор вознамерился их купить, Тимофей выбежал из ракеты и в бешенстве начал искать среди толпы пьяницу или, по крайней мере, своего брата. Он спрашивал людей, не видели ли они бухарика, торгующего марками? Никто не видел. Равно как и Фёдора.

Тимофей понял, что стал жертвой розыгрыша, и побежал обратно в ракету. При себе у него был револьвер – надобно молвить, что тихий скромный филателист был не прочь пристрелить брата в темном переулке из-за угла, ежели бы представился такой случай.

Когда Котофеев ворвался в ракету, Шарль аккурат рассказывал своей даме сердца какой-то презабавный анекдот из жизни князя Артамонова.

– Негодяй! – вскричал Котофеев, направляя дуло револьвера на Шарля. Франческа с визгом кинулась под сиденье. Нечто белое метнулось перед Шарлем. Котофеев с закрытыми глазами нажал на спусковой крючок. Грохот, и сразу резко запахло порохом.

Когда он открыл глаза, то увидел, что на руках у Шарля – девушка в белом платье, только на груди у нее... Что это? Красная роза?



ГЛАВА 17, К МАРСИАНСКИМ ПЕСКАМ


Небо поблекло, солнце превратилось в раскаленный желток и намеревалось уйти за горизонт. Начали прогревать двигатели ракеты, и от корпуса доносился равномерный гул, похожий на тихое рычание старого пса.

Бусков собирался лететь. Он стоял у входа в ракету и смотрел на свою жену Лиду – маленькую, некрасивую, в мешковатом сарафане. Странное чувство возникло на душе у Бускова – будто пропасть разверзлась перед ним, а он на краю. В пропасть летят, вращаясь и переворачиваясь, люди из его прошлого, куски событий, просто бесформенные звуки.

В двадцать Бусков собирался стать великим музыкантом, но уже дюжину лет он занимался тем, что переписывал ноты, и набивал на пишущей машинке чужие диссертации. Иногда он репетиторствовал, а бывало, настраивал состоятельным господам пианино.

Лида тоже работала, кем получалось – то прачкой, то учительницей языка или курьером. Деньги складывали в общий котел, но Бусков всегда утаивал часть полученной суммы, и потом несколько угрызался совестью, когда при жене брал из

"котла" с небрежным видом, на карманные расходы.

Периодически у Бускова случались, как он их называл, романтические истории на стороне. Дамам он казался непризнанным гением, композитором, который вот-вот получит общественное признание, и уж тогда то они разделят ее вместе. Принимая благосклонность дам как искреннюю, Бусков очень удивлялся, когда те бросали его, в полной мере осознав будущее Бускова – будущее под названием "прозябание". Лида не знала обо всем этом, потому что Бусков мог сказать, например: "Я иду к Вавиловым настраивать пианино", а вернувшись, сказать: "Деньги они потом отдадут" – таким образом он совершенно располагал своим временем без какой-либо отчетности.

Лида, надо сказать, тоже думала, что в будущем ее мужа ждет слава, и всячески уверяла супруга в этом, поддерживая его веру в себя самого – которую он, бывало, терял – и напивался с незнакомыми людьми. Даже когда Бусков тратил деньги на водку, а дома в это время не было хлеба, Лида ни словом, ни взглядом не упрекала его. Бусков просил у нее прощения, а она отвечала, что не за что, она всё понимает.

Они жили в однокомнатной квартире Бускова, доставшейся ему по наследству от умерших родителей. У Лиды была еще жива мама, жившая в старом одноэтажном доме на Николаевской слободе. Слободу потихоньку застраивали большими каменными домами.

Бусков совсем перестал замечать жену. Он видел только проявления ее существования – сама собой появлялась приготовленная вкусно пища, сами по себе стирались вещи, а в квартире было чисто. Бусков почти не разговаривал с Лидой, а когда она обращалась к нему, то делал вид, словно занят. Лицо его при этом выражало такое, что было ясно – нельзя человека беспокоить, хоть пожар, хоть небо на землю падает.

Как-то Лида спросила:

– Я совсем тебе не нужна?

– Не нужна, – сухо ответил он.

Следующим утром Лида ушла, взяв чемодан своих вещей – и больше ничего. На столе лежала записка, что она отправилась жить к своей маме.

Бусков не ходил к ней. В последующие дни он обнаружил, что жизнь больше не работает. Нет ни скатерти-самобранки, ни самостирающихся носков. Более того, рядом нет никого живого, кроме тараканов в стенах.

– А-а, сама вернешься, – злобно говорил Бусков, встав и глядя в пустоту.

Романтические дамы потеряли к нему интерес. Бусков ходил в пропахшей невесть чем, но отнюдь не романтикой, одежде, с ввалившимися глазами и дикой прической. Заказов на работу поступало всё меньше, не говоря уже о том, что приглашать в дом такого репетитора можно было решиться, разве что надев противогаз. Чудом у Бускова находились деньги на водку и сушеную рыбу. Такой рацион определенно не вредил здоровью, но всё было относительно ничего, пока не вышел казус. Бусков смертельно заболел.

Однажды ему в рот влетела муха. Где была эта муха доселе, по каким отравам ходила своими лапками – тайна за семью печатями. Но Бусков, эту муху невольно проглотив, начал умирать не по дням, а по часам. Он пошел к доктору. Но доктор без денег не принимал. Бусков отправился к Лиде и попросил у нее. Лида пошла к доктору с ним и заплатила.

Доктор сказал, что болезнь Бускова можно излечить единственным способом – проведя какое-то время среди марсианских песков, которые, как известно, врачуют любую хворь. Бусков представил, сколько стоит билет на Марс, запустил руки в волосы, пробормотал: "Всё, я пропал" и более ни с кем не разговаривая, вышел из кабинета. Лида осталась.

Вечером того же дня она пришла к нему домой и вручила билет на Марс.

– Откуда у тебя деньги на это? – сразу спросил Бусов.

– Я продала своё сердце. Мне сделают операцию, когда будет нужно.

– Как же так? Ведь нельзя жить без сердца!

– А зачем мне сердце, если в нем нет тебя?

Бусков билет взял и подумал: "Так и надо, история выбирает достойных. Мне предназначено стать эпохой в музыке. Я вернусь с Марса исцеленным и обновленным".

– Можно я тебя провожу? – спросила Лида.

– Куда?

– К ракете.

– Да.

Тут ему представилось – вот он, гений, подходит к трапу ракеты – может быть, даже попадает на фотографии для газет, ведь старт непременно будут снимать, и что же? Он рядом с этой невзрачной женщиной в мешковатом сарафане. Бусков хотел было возразить, но осекся.

И вот теперь он, уже в действительности стоя подле трапа, видел открывшуюся перед ним бездну, и видел себя в этой бездне – себя, маленькую сволочь. Это стало настолько ему очевидно, что Бускову показалось, будто его лицо пылает изнутри от стыда. Возникла мысль – еще не поздно вернуться, сдать билет, получить деньги назад, отдать их...

– Ну, прощай! – Бусков легко хлопнул жену по плечу, повернулся и гулко зашагал по трапу вверх. Обернулся в дверном проеме и помахал рукой. Лида ласково улыбнулась и подняла руку.



ЗАКЛЮЧЕНИЕ


Ракета взлетала медленно. Ощутимо тяжело, эдакая махина! Провожавшие махали пассажирам руками и пятились от наступающих горячих паров, источаемых дюзами на черного камня брусчатку площади. Доктор Коновалов приник лбом к иллюминатору, видя, как медсестра с клизмой стоит внизу и корчит персонально ему дикие рожи. Вот он, Матросский! Он переоделся медсестрой и таким образом бежал из лечебницы! Коновалов застонал и ударил кулаком по стеклу. Иллюминатор пошел трещинами.

Между тем ракета набирала высоту. Трещины расползлись и усилились. Ватные облака лежали внизу барскими подушками. Коновалов еще задумался – выдержит ли стекло, или лучше сообщить об этом экипажу?

Тем, кто наблюдал за полетом с площади, сквозь просвет в облаках показалось, что точка с огоньком, каковой виделась отсюда ракета, разделилась. А потом засияло новое солнышко и чуть позже послышался звук, подобный тихому раскату грома.



Киев, 01.07.2004-13.07.2004