Петр 'Roxton' Семилетов

25.09.99 18:47:47 – 03.10.99



ЭЛЕКТРИЧЕСКИЙ ЦИРЮЛЬНИК


В грязном апреле 1910 года, на Киеве, на Лукьяновке, произошел престранный случай. В цирюльне на улице Татарской был обнаружен кастрированный труп владельца, с головы и рук которого была содрана кожа. Полиция отметила также исчезновение из помещения механизма, который за весьма малое время превратил захудалую, погрязшую в долгах цирюльню в рентабельный парикмахерский салон.


****


В том году снег стал только сходить в апреле. Небо темнело по-зимнему тучами, а на мокрых ветвях деревьев с набухающими почками расселось воронье. Повсюду капала, стекала, булькала и журчала вода. Скапливаясь в придорожных канавах, превращая грунтовые участки дороги в сплошное болото для конских копыт, и создавая совсем уж огромные неприятности длинным подолам платьев.

Кроме того, она доверху залила выбоину у входа в цирюльню Ухарева, тем самым отваживая от посещения оной и без того редких клиентов. Ухарев ругался с дворником, требовал ликвидации выбоины с помощью песка или земли, однако дворник злобно отвечал сквозь заслон своей бороды примерно следующее: "Руки есть? Вот сам и засыпай".

Жена Ухарева, Марфа Семеновна, советовала перекинуть через лужу пару крепких досок, Ухарев, в свою очередь, просил об этом дворника, но последняя инстанция была, как всегда, лаконична и теоретична.

Так и протекал апрель...

Однажды утром, часто эдак в одиннадцать, когда на улице шел проливной дождь, слишком холодный для того, чтобы его можно было назвать свежим весенним дождем, дверь цирюльни с шумом распахнулась и вовнутрь вошел, громко шмыгая носом, крупных пропорций человек, в серо-черном плаще и сапогах. "Дорожный костюм, приезжий", – подумал Ухарев.

Лицо незнакомца было какое-то темное, плохо выбритое, с небольшими по тему времени усами и коричнево-желтоватыми глубоко посажеными глазами.

– Здравствуйте! – сказал он сиплым голосом.

– В такую-то погоду здравствовать никому не помешает, – отвечал Ухарев.

Незнакомец тем временем повесил плащ сушиться на высокую стальную вешалку, оставшись в строгом длиннополом костюме темно-коричневого цвета. Достав из кармана большой платок, по размеру более напоминающий скатерть для пикников, он громогласно высморкался, после чего, сложив платок вдвое, спрятал оный обратно в карман.

– Вы стричься, бриться? – спросил Ухарев.

– В некотором роде. Я Стальников, Пантелей Александрович.

Ухарев назвал и свое полное имя.

Стальников сел на стул и продолжил:

– Я представляю как торговый агент фирму Электрикус Механикус Люкс. Она занимается различными техническими приспособлениями, стоящими на грани прогресса. Например, выпускает механические зубочистки, автоматические клизмы, и многое подобное. Вот, извольте ознакомиться.

С этими словами он протянул Ухареву рекламный листок. Ухарев читал плохо, по слогам, а звать грамотную жену было как-то неудобно, посему он, с умным видом пробежав глазами по бумаге, вернул ее, и изрек, кивнув при этом головой:

– Да-а, достойная уважения фирма.

– Однако, в Киеве мы только начали торговую деятельность.

– Дык, бог в помощь.

Стальников удобнее уселся на стуле, провел пальцами по усам.

– Я хочу сделать вам предложение, от которого вы не откажетесь.

Ухарев насторожился. Недавно подобное изречение он слышал от продавца нот, который пытался всучить ему сборник романсов под названием "А ножка – как живая!" с изображенным мужиком в лаптях на обложке. Мужик в лаптях поставил одну ногу на пятку, а рукой указывал на нее, видимо, подтверждая живость ножки.

– Я вас слушаю, – сказал Ухарев.

– Наша фирма может предоставить вам бесплатно... Заметьте, совершенно даром... Одно наше новейшее изобретение. Не навсегда, конечно. Сроком на год.

– И... Что это за изобретение?

– Электромеханическая кукла-цирюльник. Нам необходимо, чтобы его... ммм... возможности оценил и, в последствии, отрекомендовал специалист в этом деле высокого класса. А вы как раз такой специалист.

– Я не...

– Кроме того! – перебил Стальников, – мы уплатим вам довольно приличную сумму.

– Соглашайся! – глухо донеслись со второго этажа слова Марфы Семеновны.

Так Ухарев подписал себе смертный приговор.


****


На следующее утро прибыла повозка. Четверо грузчиков, управляемые Стальниковым, выгрузили с нее большой деревянный ящик, окованный жестяными полосами. Под каплями моросящего дождя они внесли ящик внутрь цирюльни. Грузчики ушли, получив от Стальникова деньги.

– Ну-ссс, принимайте добро! – обратился он к цирюльнику, – Давайте-ка сюда ломик.

Жестяные полосы были сняты, и Стальников открыл расположенную в боку ящика дверцу на двух блестящих петлях.

– Прямо домик какой-то! – заметил Ухарев.

– Именно. Домик. – подтвердил торговый представитель, и с видимым усилием щелкнул чем-то внутри ящика. А затем отошел в сторону.

– Выйди, Аристотель, – сказал Стальников.

Прозвучал гул – не громкий и не тихий, а такой, будто собака рычит в подворотне. Согнувшись, вышло существо с прижатыми к груди руками.

Ухарев со вздохом сел в кресло.

Существо выпрямилось и опустило руки по швам. Высокое, выше человека на голову. Хромированное тело, серебристое как никелированная монета, шарниры в суставах, струны мышц вдоль пальцев, поршни вместо мускулов. Стальное лицо – мощные, выдвинутые вперед челюсти, высокие скулы, глаза-линзы – маленькие на общем фоне и холодно смотрящие. Косая сажень в плечах, и четыре руки. Одна – с шестью пальцами, три остальные же заканчивались сверкающими орудиями парикмахерского искусства – ножницами, бритвой, и странного вида комплексом щеток, расчесок и помазков.

– Извольте сесть! – весело сказал Ухареву Стальников.

– Это... Это... – пробормотал цирюльник, но покорно сел на стул посередине комнаты. Половицы под этим стулом были темные.

Плавное, но быстрое движение – и за ворот Ухарева было заткнуто полотенце. Не успел он опомниться, как щеки и подбородок его оказались в мыльной пене. Затем послышался лязг.

Ухарев скосил глаза.

Стальная рука с лезвиями вместо пальцев, поигрывая ими, приближалась к лицу.

– Не надо! – закричал цирюльник, вжимаясь в спинку стула и пытаясь сползти вниз.

– Да успокойтесь вы! Право дело, как дитя малое! – купеческим тоном сказал Стальников.

Ухарев притих.

Пальцы приблизились еще более...

Расставились с лязгом веером.

И заработали...

...Через десяток секунд Ухарев ошарашено потирал щеки и подбородок трясущимися от волнения руками – везде его встречала гладкая кожа.

– Ну как, хорошо бреет? – все с той же веселостью в голосе спросил Стальников.

– Да... Знатно... Быстро... – только и смог выговорить Ухарев.

– Вы довольны? Берете Аристотеля в пособники?

– Конечно... Беру... Экая штука...

– Вот и по рукам!

А за окном все моросил вылинявший дождь под серым небом.


****


Весь день Ухарев пробовал найти общий язык с чудесной машиной. Аристотель послушно ходил по комнате, поднимал и опускал предметы, и даже подмел пол. Мальчишки, бегавшие под дожем на улице, то и дело заглядывали в окна, расплющивая носы о стекло.

Аристотель передвигался грузно, тяжело топая. "Весит он, должно быть, немало", – думал Ухарев. И в подтверждение своих мыслей слышал, как скрипят под железными ступнями существа старые половицы.

Аристотель оказался невероятно силен. Ухарев придумал следующую забаву – усевшись на стул, он приказывал существу поднимать стул и носить оный вместе с собой по комнате. "Влево! Прямо! Направо!" – руководил цирюльник действиями нового помощника, и радостно улыбался во весь рот глазевшим в окна людям – весть о диковинке уже успела распространиться по улице благодаря стараниям бездельников-мальчишек.

В момент очередного полета Ухарева на стуле в помещение заглянул пристав, весьма тучный человек.

– Ну и диво! – присвистнул он.

– Стоять! – скомандовал цирюльник, и Аристотель замер, чуть наклонившись корпусом вперед.

– Опусти меня.

Голем послушался.

– Это и есть техническое чудо, про которое все говорят? – спросил пристав.

– Оно самое, Пантелей Игнатьич.

– Ха! Мудро! – произнес пристав, делая в последнем слове ударение на "о", – А он... Оно разговаривать умеет?

– Нет. Все молчит.

– А... Это хорошо... Хорошо... А то намедни попугай в булочной Пасычева повадился кричать: "Никола дур-рак!"... Мне разбираться пришлось... Жалко птицу-то... Но что делать...

– Э, Пантелей Игнатьич, Аристотель только цирюльному делу и сподвижен. Другое он не умеет. Только знай себе стрижет да бреет, бреет да стрижет...

– А он того... Не опасно ли это?

– Да ну что вы? Тьфу на вас! Он машина умная, заграничная.

– Ааа, – протянул пристав, – Ну тогды... Пускай он меня пострижет – вон я оброс весь как...

На душе Ухарева стало беспокойно – до этого момента Аристотель применял свои способности лишь на нем самом, да на шестилетнем Славке, без дела бродившего по улице. Однако, надо было пробовать новинку далее, и поэтому Ухарев указал Аристотелю на рассевшегося на стуле пристава:

– Постриги его.

– Да побрей, – добавил пристав.

– Да побрей, – сказал Ухарев.

– Но усы оставь!

– Но усы оставь.

Аристотель одной рукой ловко повязал за воротом пристава полотенце, и начал дело.

Через минуту довольный Пантелей Игнатьевич уходил в дождь, довольно восклицая:

– Ай да молодец! Вот это чудо так чудо! Сразу видно, что заграничная штука!

И клиенты повалили косяком – земля ведь слухами полнится. Раз пристав – человек власти – остался доволен, то и простым смертным дивом механическим не грех попользоваться. Вскоре вся Лукьяновка стриглась и брилась у Ухарева. Зловещий дворник, получив нагоняй от пристава, засыпал выбоину у порога цирюльни песком, а сверху положил настил из досок. Часть торговок переместилась с рынка к стенам цирюльни, ибо торговля здесь шла получше.

Ухарев теперь сидел в роскошном кресле с обивкой из бархата львиного цвета, поставленном в углу цирюльни, и важно командовал Аристотелем:

– Господин Аристотель, соблаговолите постричь клиента.

Или:

– Сударь, у Вас работа.

И при этом кивал на вошедшего посетителя.

Слава о чудесном механическом парикмахере загремела на весь Киев. Стали съезжаться кареты, одноколки, невероятно гремящие автомобили. Ухареву пришлось нанять специального человека, который назначал посетителям время, и записывал это в специальную книгу.

Пошли деньги.


****


Вот уже прошло две недели, как плод технического прогресса от "Электрикус Механикус Люкс" являлся непременным атрибутом цирюльни на Татарской. Погода решила проявить милость, и дождь перестал лить. Однако, над городом постоянно угрожая висели серые тучи.

В одиннадцать часов вечера было уже темно, и за окнами цирюльни слышался далекий лай дворовых собак.

Ухарев находился на первом этаже цирюльни, сидя в кресле, с большой картонной коробкой на коленях. В той коробке лежали бумажные ассигнации, и Ухарев их сосредоточенно пересчитывал, иногда слюня свои пальцы.

Наконец подсчитав всю сумму, он собрался подняться наверх, откуда уже раздавался резкий храп Марфы Семеновны. "Э, а лет 20 назад она так еще не храпела", – подумал Ухарев.

Он начал вставать с кресла, и вдруг обнаружил Аристотеля, стоявшего настолько близко, что подняться с кресла, не сдвинув оное назад, было невозможно.

– Пошел прочь! – сердито сказал Ухарев. Двигать кресло в его намерения не входило.

Аристотель не сдвинулся с места.

– Пошел, кому говорят! – Ухарев глядел на существо снизу вверх.

КЛИНК!!!

Растопырились пальцы-лезвия.

Ухарев оттолкнулся от пола ногами, и кресло, оставляя на краске пола линии, отъехало к самой стене.

Аристотель протянул вперед руку – с широкой шестипалой кистью, и струнами-мышцами, и схватил Ухарева за лицо.

...Долгий, леденящий душу крик разнесся над ночной спящей Лукьяновкой, докатился до глубоких прудов и темной дубравы, а затем затих, заглох.


****


Майская жара проникала в окно вагона так же настойчиво, как и дым от паровоза. В купе ехали двое – и больше никого. Да еще чемодан, набитый деньгами.

Один пассажир был высок ростом и широк в плечах. Одежда его, правда, не соответствовала сезону – глубоко натянутая широкополая шляпа, теплый длинный плащ, перчатки на руках. Круглые черные очки и повязанный вокруг лица шарф завершали картину.

Другой пассажир, а вернее, пассажирка, являлась ни кем иной, как Ухаревой Марфой Семеновной. Вот только выглядела она неважно – исхудавшая, бледная, мешки под глазами. Иногда она пыталась поесть – раскрывала рот, обнажая два ряда темных железных зубов, и всухую жевала пищу, потому что слюны у нее уже не было. За щеками перекатывались буграми механические мышцы. Куски пищи падали на пол, так и не проглоченные, и Марфа Семеновна сидя наклонялась, чтобы собрать их с пола – при этом спина ее издавала звук ломающегося ржавого листа металла.

Попутчик ее молча смотрел в окно. На проплывающие мимо домики с белыми стенами, яблоневые сады, и небольшие болотца.

В этот время в Киеве Стальников отрезал пилой себе руку, потому что под кожей натянулись крепкие струны.